— Ну как, не заработал еще крестов?
Но за всю оборону Прошка так и не получил ни одной награды. Последней ночью, когда он, покидая Севастополь, а вместе с ним и все надежды на свободу, с тяжелым сердцем брёл по понтонному мосту на северную сторону, его тяжело ранило.
Что-то тупое и тяжелое ударило по ногам, и он потерял сознание.
Сознание вернулось через два дня, когда он лежал под открытым небом у стены переполненного лазарета. Первым, кого увидел, был его господин. Поддерживаемый денщиком, тот вышел из офицерского лазарета с перевязанной рукой.
— Ну, что, ожил? — спросил он Прошку и ощупал взглядом с ног до головы. — Что ж, герой, я сдержу свое слово, — сказал он и поморщился от боли в раненой руке.
А на другой день вместе с денщиком, который неизвестно почему улыбался, пришел какой-то чиновник. К счастью, Прошка снова пришел в сознание.
— Как зовут? — спросил чиновник.
— Прошка.
— А отца?
— Лаврушка.
Чиновник, макая перо в чернильницу, которую держал денщик, написал что-то на бумаге.
— Получай вольную!
Прошка взглянул на бумагу, и до его сознания дошел, наконец, смысл всего происходящего. Наконец, вот она, воля!
От счастья захотелось скорее вскочить на ноги, затанцевать. Приподнялся на локте и застонал от нестерпимой боли. Только теперь увидел, что вместо правой ноги у него — коротенький обрубок с окровавленной повязкой на конце.
«Так вот почему барин дал мне волю!.. Безногий холоп — лишний рот».
Так появился на земле освобожденный от крепостничества Прохор Лаврушин.
Не очень далеко зайдешь с деревянной ногой, да и некуда было идти. Обустроился в Крыму. Взялся за садоводство.
…В японскую войну погибли двое из рода Лаврушиных, в первую империалистическую — еще трое. Осталось только два брата — Назар и Кирилл. Первый жил в Подгорном, в унаследованном от деда домике, а младший, Кирилл, не захотел, переехал в город. Во время революции он служил на флоте, сражался с белогвардейцами и вместе со своим катером погиб недалеко от Севастополя.
Из поколения в поколение передавалась в Лаврушиных любовь к садоводству. Десятилетиями кусок за куском осваивали они косогор над рекой, вырубали кустарники, выбирали камни. Назару уже достался сад, на двух десятинах.
Когда началась коллективизация, Назар Петрович передал сад в колхоз, оставив себе небольшой приусадебный участок, превращенный в настоящую зеленую лабораторию.
Глава тринадцатая
Галина любила наблюдать, как угасает день. Садилась на скамейку возле дома, долго смотрела на закат, в бескрайнюю даль.
Огромный раскаленный диск, остывая, медленно опускается к горизонту. Степь с каждой минутой меняет свой цвет. Едва розовая от косых лучей, она постепенно сереет, потом затягивается холодной синеватой дымкой, в которой растворяются отдельные предметы. Небо так же каждую минуту меняет свои краски. Возле солнца горит растопленным золотом, по которому длинными шлейфами краснеют облака. Чем дальше от диска, тем оно холодеет, становится зеленым, голубым и, наконец, синим…
Достигнув горизонта, солнце становится подобным огромной блестящей монете, поставленной на ребро. Так и кажется, что сейчас она покатится по ровной линии, но вдруг золотая монета начинает прятаться, словно проваливаясь в гигантскую щель.
Вот светится уже только половина ее, потом остается маленький краешек. Галине он напоминает освещенный изнутри хрустальный холм, о котором в детстве рассказывала ей бабушка.
Но исчезает последний луч, на землю медленно наползает тень. Все становится синевато-сизым. Очертания далеких предметов расплываются, краски меркнут, резче выделяется горизонт. Земля еще дышит жаром, но уже кутается в холодное покрывало.
Там, где спряталось солнце, небо еще пылает, багрянцем горят облака, а над головой холодными светлячками уже проглядывают первые звезды. Ветер стихает, и воздух наполняется музыкой. Это поет степь. Галина закрывает глаза и долго слушает, как живет и душисто дышит безграничный простор. На разные лады поют кузнечики, звенят цикады, слышны какие-то трели, треск, шелест, писк, длинные однообразные звуки, похожие на протяжный свист. Все это сливается в своеобразную гармонию, мягкую, успокаивающую. Затем звуков каждый раз становится меньше и меньше. Сначала исчезает тонкий и однообразный свист, потом низкие вздохи. Только цоканье кузнечиков еще долго раздается над степью. Наконец и оно замирает. Остается только какое-то шуршание и легкое всхлипывание. Кажется, степь укладывается спать, размеренно и спокойно вздыхая.