Побледневшая, с горящими глазами, Галина стояла неподвижно. Раньше она представляла воров, как одиноких отщепенцев, живущих где-то вне общества. Они нигде не работают, прячутся от людей. Ей казалось, что у вора и внешность должна быть не как у честного человека. Он представлялся ей худым, жилистым, с бегающими, как у Федьки Ховраха, глазками (она однажды видела в городе, как два милиционера вели за руки субъекта с такой внешностью). И вот получается, рядом с ней живет и делает свое подлое дело самый настоящий вор, совсем не похожий на того воображаемого. Нет, слишком условно, по-книжному, по-школярски представляла она жизнь. Какие муки пришлось вынести Любе, каждый день ругая себя, топча и унижая свое достоинство!
— Пошли с нами! — схватила Настя Любу за руку.
— Никуда я не пойду! — вырвалась та. — Мне теперь осталось одно — бросить работу…
— Я тебе брошу! Ишь, что удумала! — закричала Настя.
Галина направилась в кладовку. Уже у дверей ее догнала Настя.
Лямкин сидя дремал, положив голову на заляпанный чернилами стол. Он механически продолжал жевать и громко сопел. С каждым выдохом толстые щеки раздувались, словно кузнечный мех.
— Встань, паразит! — крикнула Настя.
Лямкина словно взрывом подбросило.
— Кто, что! — обалдело забормотал он. — Ты… ты что, очумела? — опомнившись, прикрикнул он и грозно вытаращил покрасневшие глаза.
— Ты у нас сейчас не так очумеешь! Немедленно верни Любе ведро дерти, а то мы тебе это ведро на голову наденем! — подскочила Настя к Лямкину.
Галина понимала — Настя делает не то, что надо. Не о ведре дерти должна идти речь, это же мелочь. Здесь нужны слова, которые бы били тяжелым молотом. Но слова эти не приходили в голову. Она молча и медленно надвигалась на Лямкина. В ее взгляде было что-то такое, от чего тот испуганно отступил и плюхнулся на стул.
— Чего расселся, словно на именинах… Встань, тебе говорят! Ну! — дергала его за рукав Настя, но Лямкин не слушал ее. Он не сводил испуганных глаз с бледного, какого-то окаменевшего лица Гали. Она казалась ему сумасшедшей.
— Ты… что… Что это с тобой? — пробормотал он, прижимаясь к стене спиной.
Галина, тяжело дыша, остановилась перед столом, отделявшим ее от Лямкина. Ей хотелось, очень хотелось ударить по этим толстым, обвисшим щекам. Не отводя своего горящего взора, она проглотила какой-то сухой комок, застрявший в горле, и через силу проговорила:
— Ты что это делаешь?
Глаза Лямкина расширились.
— Ты зачем воруешь, зачем обманываешь! — так же медленно выговаривала она слова, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — У кого воруешь?
Лямкин опомнился, торопливо поднялся.
— Подожди, подожди, подожди. Ну, чего вы растрепались? Подумаешь, — ведро дерти! Да возьмите. Стоит ли об этом говорить…
— Давай теперь Любе два ведра! — налетела на него Настя. — Она там все глаза выплакала…
— Ну что ж, ну… берите! Подумаешь, беда какая! — тряс щеками Лямкин.
Настя схватила ведро и бросилась в кладовую.
— Стой, Настя, назад! — вдруг спокойно, но твердо скомандовала Галина. Минуту назад она готова была кричать от возмущения, но потом подсознательно почувствовала, что Лямкина этим не проймешь и приняла другое решение. И от этого сразу остыла. Тело ее словно налилось спокойной силой.
— Беги, зови ревизионную комиссию, — спокойно распорядилась она. — Ну, чего стоишь, быстро!
— Стой! Стой! Подожди! — закричал Лямкин, но Настя уже метнулась за дверь.
— Ты что себе думаешь… Порядки здесь свои устанавливать?! — сверкая злыми глазками, закричал Лямкин на Галину. — Убирайся отсюда!
Он оттолкнул стол и бросился к девушке. Но она схватила под стеной скребок с металлическим острием и выставила его перед собой, словно штык.
— Не подходи! Все равно отсюда тебя не выпущу! — сказала она угрожающе.
Мысли Галины работали молниеносно. Почему-то ей казалось, что главное сейчас не выпустить Лямкина из чулана. Пусть он будет здесь, пока Настя приведет людей.
Лямкин растерянно остановился. Его испугал не так скребок, как решительный вид девушки, ее горящие ненавистью глаза. Потом опомнился.
— Ах ты, выдра, глиста городская… В доверие хочешь втереться? Не получится. Все знаем, что ты за птица, — неуклюже замахал он руками. — Думаешь, не знаем, зачем тебя папаша сюда спровадил? Все знаем, вся деревня об этом говорит. Нас не обведешь вокруг пальца!.. — захлебывался Лямкин. От волнения толстые губы плохо слушались его, и слова вырывались со свистом, с индюшкиным бормотанием.