Галина почувствовала себя окрыленной. «Эх, тебя бы сюда, упрямого, — подумала она о председателе. — Ну, всё, теперь уже не отвертишься!»
И она теплым, благодарным взглядом смотрела в открытое, такое простое, веселое лицо секретаря.
— Молодцы комсомольцы! Я обеими руками за ваше предложение!
Стукалов поднял вверх руки, словно голосуя, и вдруг захлопал в ладоши, по-юношески, с азартом, от всей души. Зал дружно поддержал. Аплодировали долго, задорно, а почему — сами не знали. Пока ничего не сделали, только решили сделать.
Еще звучали отдельные аплодисменты, а Иван Петрович неожиданно для всех запел высоким баритоном:
От неожиданности ребята и девушки в обалдении смотрели на этого необыкновенного человека. Многим вспомнился бывший партийный секретарь, которого перевели на работу в район. Тот говорил всегда отрывисто, сухо, официально, словно читал выписку из протокола.
А тут стоял широкоплечий, крепкий, словно дубок, веселый человек, смотрел на всех искрящимися глазами и пел. Вот так секретарь! Есть чему удивляться.
Стукалов пел с таким видом, что казалось — нет для него большего наслаждения.
И песня звучала так молодо, задорно, что к ней начали подсоединяться один за другим молодые голоса. Вдруг Иван Петрович подмигнул как-то всем лицом, по-дирижерски взмахнул руками, и весь зал загремел так, что зазвенели стекла в окнах:
Галина пела во весь голос. Она не знала, что с ней. Ее наполняло какое-то необыкновенное, пьянящее чувство. Все эти люди казались такими хорошими, близкими. И колючий проказник Федька, и маловерный Леня Сахно, и даже Степан…
Когда песня закончилась, Иван Петрович быстро вытер платком вспотевший лоб и весело сказал:
— Сто лет с плеч! Словно опять я в райкоме комсомола. У нас, товарищи, ни одно заседание, ни одно комсомольское собрание не обходилось без коллективной песни. После такой песни и товарищи еще ближе и дороже становятся, и никакие трудности не страшны. Ну, спасибо, друзья, порадовали старика!
Улыбающимися глазами он оглядел зал и добавил:
— Передохнули, а теперь время заняться делами.
— Иван Петрович, прошу послать меня с трактором на поднятие плантажа, — поднялся Николай Мовчан, — обязуюсь любую норму перевыполнять!
— Подожди с плантажем. Надо сначала отобрать людей в садоводческую бригаду, — подпрыгнула Настя.
— Правильно! Создадим комсомольскую бригаду.
— Пишите меня первой!
— А что ты понимаешь в садоводстве?
— Ничего, научусь…
Стукалов минуту слушал разноголосые возгласы, потом засмеялся.
— Ну и горячий вы народ. Сразу подавай им садоводческую бригаду, плантаж… Это все, друзья, от нас никуда не убежит. Сейчас перед нами стоит первоочередная задача: жатва на носу. Здесь работы всем хватит. Вот давайте и наметим, как мы расставим свои силы. Подсаживайтесь поближе!
Стукалов сел к столу, положил перед собой записную книжку.
Глава двадцать первая
Чудесна летняя степь утром. Куда ни глянешь, везде открывается необозримая даль. Но вот солнце поднимается все выше и выше, все сильнее нагревая землю. Она начинает дышать теплой влагой. Горизонт теряется в легком, дрожащем мареве. Воздух начинает звенеть. Отовсюду доносятся душистые ароматы.
Вторую неделю продолжается уборка хлебов. Целые сутки степь гудит моторами. По ночам яркие снопы света от автомобильных фар быстро движутся по полевым дорогам, над полями деловито передвигаются огни комбайнов.
Стукалова можно было видеть и возле комбайнов, и на току, и на репетиции в клубе, и в полевой столовой. Зажаренный солнцем, припудренный пылью, с горящими от жары и бессонницы глазами, он не знал усталости. Ничто не могло согнать улыбку с обветренного лица.
По вечерам на току собиралась агитбригада, выступала самодеятельность. Настя отчаянно кружилась в танце, до хрипоты пела частушки.
В разгар жатвы Виктора телеграммой вызвали в город. Он оставил сноповязалку, на которой работал, взволнованный и бледный прибежал к Галине.