До поздней ночи заседало правление. Было много споров, шума, но вопрос так и остался нерешенным. Колхозники поддерживали своего председателя, верили ему. Ведь только при нем они увидели, как хозяйство пошло вверх. Особенно переселенцы полагались на Матвея Лукича. «Он необдуманно ничего не делает!» — рассуждали они.
Когда расходились, Стукалов сказал Матвею Лукичу:
— Ну и упрямый ты, Лукич!
— Какой уж есть!
— Что ж, придется ставить о тебе вопрос на партийном собрании.
— А ты не пугай, — возмутился Барабанов. — Я за чужие спины не привык прятаться и перед партией всегда готов отвечать за свои поступки. Еще надо разобраться, на чьей стороне правда!
— Посмотрим, как будешь отвечать!
— Как умею…
— Посмотрим!
— Посмотрим…
…А на следующее утро Матвея Лукича на улице встретила Галина. Она не знала о споре на заседании правления.
— Осень уже, Матвей Лукич. Надо бы с питомником договориться о саженцах, пока другие колхозы не разобрали.
— Что ты мне на хвост наступаешь! — вспыхнул Матвей Лукич. — Сад, сад! Денег нет, поняла?! В этом году никакого сада не будет. Все! Так и запиши!
Матвей Лукич порывисто повернулся и пошел, тяжело ступая стоптанными сапогами.
— Не будет? — угрожающе и тихо переспросила Галина. — Посмотрим!
Глава тридцатая
Странные отношения установились между Галиной и Степаном.
После случая в клубе в первый день ее приезда они не разговаривали. Ходила в клуб, в библиотеку, в кино, на танцы, встречая Степана, всегда с независимо гордым видом проходила мимо него. Давно уже приготовила резкие, беспощадные слова на случай, если он еще раз заденет ее. Будет говорить спокойно, с холодным расчетом, словно оглашая приговор. Обязательно будет смотреть ему прямо в глаза. Нет, она не пропустит этого момента, будет наблюдать, как будет меняться выражение его лица, как смутится он от ее слов. В том, что у Степана не найдется слов для ответа, была убеждена.
Но Степан, казалось, избегал ее. При случайных встречах просто не замечал, смотрел словно сквозь нее. Даже неизменная сигарета в зубах никогда не дрогнула.
«Хоть бы что-нибудь было в его взгляде. Он даже за человека меня не считает, смотрит, как на телеграфный столб», — думала она и еще больше ненавидела Степана.
Как-то после обеда к бабке Степаниде пришла Степанова мать Оксана Максимовна.
— Стеша, нет ли у тебя цветных шерстяных ниток? — спросила она. — Хочу вот к этой перчатке пару связать. Перебирала Степины вещи и нашла. Но не знаю, сумею ли так. Очень мудреный узор на ней.
— Погоди, поищу.
— Зачем, думаю, такой хорошей вещи валяться, — продолжала свое Максимовна. — Может, невестку Степа приведет в дом, вот и будет ей…
Узор на женской перчатке действительно был мудрено вывязан. Поле голубое, а по нему — яркий украинский орнамент. На внешней стороне вышит ажурный вензель. Гибкий стебель вьюна с желтыми листочками обвивал большую букву «М», вышитую зелеными и красными нитками.
Галина смотрела на перчатку, как на музейную редкость: так искусно сделана, так хорошо подобраны цвета.
Из ниток, которые были у Степаниды, подошли только красные и желтые.
— Пойду к соседям, может, еще какие найду, — сказала Оксана Максимовна на прощание.
Когда она ушла, Галина спросила:
— Сколько же ей лет?
— Бабе Оксане? Да, наверное, уже за семьдесят. Прошлой осенью Степану следовало идти в армию, но дали отсрочку. У Оксаны Максимовны, кроме него, никого больше не осталось.
— У такой старой и такой молодой сын?
— Это Степан то? Он не сын ей.
— Как?
— А вот так. Воспитанник он колхозный. Это очень длинная история, — со вздохом проговорила Степанида.
Глава тридцать первая
Шел тысяча девятьсот сорок третий год. Украинская земля стонала под фашистским ярмом. Стонала, но не повиновалась. Оккупанты жгли, разоряли целые села. Много людей осталось без крова. Горожане уходили в деревни в поисках хлеба, выменивали его на одежду, обувь, посуду и другие вещи. Группами странствовали они по разбитым дорогам.
В одной такой группе холодным осенним днем шла измученная голодом женщина с двумя детьми и полупустой сумкой за плечами. Целый месяц пробиралась она к своей сестре под Мелитополь. Четырехлетний Степан, держась за полу старенького материнского пальто, покорно плелся рядом, а двухлетнюю дочку женщина все время несла на руках.