— Да… Муся… Бедная Муся… — давно знавшая эту историю жена уловила среди долгого молчания произнесенное вслух ее имя. — Правда, что она была немножко на мышонка похожа? Или это только на фотографии так получилось?
— Похожа. Нет, не лицом, а такие черные глазки… она не настоящего мышонка напоминала, а такого… смышленого, задорного, каких в детских книжках рисуют.
— Все-таки на мышонка… А Маргарита совсем красавица, блондинка.
— А ты… видаешь Маргариту?
— Заезжаю проведать. Она тебе поклоны передает. Ты ведь давно ее не видел?
— Давно… Не помню даже. Ей, наверное, уже очень много лет?
— Она и не говорит. Или выдумывает.
— Так ты к ней ездишь? Ведь уж ты-то ее совсем не знала. Я и то про нее как-то совсем позабыл.
— Да, мы даже на открытки ее перестали отвечать. Все-таки нехорошо… Я и стала навещать… иногда. Она меня угощает вашим семейным альбомом. Как чаем с вареньем. Для приманки…
Давно он с ней не разговаривал так дружелюбно, внимательно вслушиваясь в ее пустяковый рассказ. Он даже усмехнулся ей ласково:
— Как чаем с вареньем? Да? Понимаю. Да! Это чтоб ты еще заглядывала?
Она почувствовала, что у нее начинают щеки гореть от радостного возбуждения, точно при нежданной встрече после долгой разлуки. Легко вскочила на ноги и, вдруг решившись, оживленно воскликнула:
— А хочешь, я тебе принесу покажу кое-что? Хочешь? Посмотришь, какой ты был!.. Я тебя выклянчила!
Не дожидаясь ответа, она быстрым шагом, почти бегом выскочила из комнаты и чуть не наткнулась на Нину. Та стояла у самой двери, смотрела в окно, держась за ручку рамы и неудобно опираясь на нее подбородком.
— Прямо испугала меня! Когда ты домой вернулась, я не слышала. Ты давно так стоишь? Куда это ты смотришь?
Не оборачиваясь, Нина холодно ответила:
— Я смотрю в окно. Я вовсе не как-нибудь смотрю в окно. Я просто смотрю в окно.
Когда жена вернулась к постели Алексейсеича, Нина вошла за ней следом и уже вполне мирно спросила:
— Можно и мне тоже взглянуть? — При этом она, нагнувшись, положила руку на плечо матери.
Та покосилась на ее руку и примирительно откликнулась:
— Вот это твой отец, можешь полюбоваться.
Нина с удивлением впервые увидела картонную твердую карточку мальчика лет шести, сидевшего, поджав под себя одну ногу, в чужом кресле у фотографа. Светлые волосы слегка, вроде маленьких рожек, завивались у него над упрямым выпуклым лбом. Ничего общего с ее отцом Алексейсеичем не было у этого гладенького и сытенького мальчика. Боже ты мой, подумала Нина, сколько же пришлось потрудиться жизни, чтоб превратить его в этого неподвижного, беспомощного человека.
На картоне под фотографией после фамилии фотографа стоял о крупно: С. — Петербург. Нина воспользовалась этим, чтоб не выдать своих мыслей, и поскорей спросила первое попавшееся:
— Таким вот ты жил в Петербурге? Интересно.
Так вдруг нечаянно начался «разговорный час». Всегда они с матерью дежурили поочередно, а тут впервые оказались втроем в этот час.
— Да, Санкт-Петербурге, Петербурге, Питере. Это тебе немножко нелепо представляется, да? Однако имей в виду, Петра Первого я уже не застал. И Достоевского тоже. Когда меня вымыли, вычистили и привели к фотографу — и Петербургу этому уже недолго осталось жить под этим именем. Началась война с немцами, и все эти придворные истинно русские патриоты Ренненкампфы, Бенкендорфы и Фредериксы решили сбросить с себя эту нестерпимую неметчину и переименовали его в Петроград.
— Черт с ними, с придворными, — отмахнулась Нина. — Ты все сбиваешься. Ты… жил… в Петербурге! Вот этот ты! — она обвела в воздухе пальцем вокруг мальчика в кресле на карточке. — Как это было?
Мать с некоторым удивлением на нее посмотрела. Похоже было, Нина довольно уверенно научилась как-то управлять ходом разговоров с отцом. Или это просто ее чрезмерная обычная самоуверенность? Нет, похоже, у нее получается.
— Жил в России! В Петербурге. Можно сказать, в Европе! На земном шаре… Скажи: на Петербуржской стороне, и то это будет условно, и даже очень. Ну, скажем лучше так: в квартире дома на Архиерейской площади.
Ничем не примечательная была площадь. Трамвайная остановка. Стоянка для извозчиков: длинный ряд одинаковых пролеток с понуро ожидающими разномастными лошадьми. Портерная вывеска: «Распивочно и на вынос», с громадными красными раками. Лавка «Мясо, зелень, дичь», а напротив — сиротский приют для девочек.
Потом именно ее почему-то назовут именем Льва Толстого, вероятно просто в пику тем архиереям, с которыми так не ладил Толстой.