Номер ее телефона знал только Коля, и неотступно томила Алешу тревога. Вдруг в один прекрасный день все оборвется.
Просто Коля промолчит. Позабудет или не захочет ему ничего сказать, и разом все кончится: Острова, прогулки, Леля.
До чего же беден, безлюден и несчастлив был в то время его мир, если эти пустенькие прогулки с девочкой он так ярко и свежо помнил сегодня, в самом конце жизни!
В какой-то день при прощании он решился, очень быстро и как бы вскользь, внутренне замирая, спросить:
— Как же теперь будет?.. Может быть… послезавтра?
Леля, низко нагнувшись, стала гладить вдоль спины собаку, приговаривая:
— Слышишь, Пензочка? Послезавтра? Ты пойдешь послезавтра?
Собака обернулась, наклонив голову набок, насторожилась, внимательно вслушиваясь, стараясь понять.
— А к чему это вы нас спрашиваете? — искоса глянув на него, спросила Леля. Они смотрели на него вдвоем, снизу, и он думал, что бы он ни ответил — все будет глупо, потому что надо отвечать вроде и ей и собаке вместе, и пробормотал, конечно, что-то несуразное.
— Потому что… я думал… раз завтра должен Коля, — и осекся, уловив ее открыто насмешливый взгляд. Собака и та вовсе равнодушно отвернулась.
— Ах, вот оно что?.. — протянула Леля и опять позвала: — Пенза! — Собака мгновенно обернулась, подобралась. Это была строгая, обученная собака. — Коля нам ничего не должен?.. Да?.. И мы никому не должны! — Собака умиротворенно мотнула раза два хвостом, уловив насмешливый разговорный тон голоса. — А кому просто не очень хочется гулять, пожалуйста! Пошли!
Она отворила калитку, вошла за ограду и спокойно прикрыла ее за собой. Прощально лязгнула защелка витой железной ручки.
— Хочется!.. — в ужасе, что все испорчено, кончено — она уже уходит, отчаянно выпалил Алеша.
Она прошла уже несколько шагов, приостановившись, не оборачиваясь, пожала плечами.
— Нет, нет, я же понимаю, вам без Коли скучно…
— Неправда… Что же мне делать?.. У меня ведь нет вашего номера телефона даже. Я поэтому…
— Наверное, вам он не нужен.
— Неправда, нужен.
— Ну, если вам вдруг захочется?.. Вы можете позвонить когда угодно. Хоть послезавтра или завтра. Мне все равно… Ах да, вы сказали, что не знаете нашего номера? Это правда?
В середине разговора она понемногу повернулась к нему лицом. Засунула руку в глубокий карман своего пальтишка, неуверенно пошарила, как будто не находя, чего искала, не сразу нащупала и вытащила бумажку-листок, вырванный из тетрадки. С некоторым удивлением недоверчиво его рассмотрела:
— Гм!.. Да, вот тут как раз у меня записано для чего-то!
Сложила листок, провела по сгибу розовыми, ровно и кругло, коротко подстриженными ноготками и оторвала узкую полоску.
Вот с этого дня у него навсегда остался номер ее телефона и навсегда условленное место встречи у Петровского дуба, в аллее на Островах, возле ее дома.
В закутке между хлопающими дверьми какого-нибудь магазина он снимал трубку, нажимал кнопку «А» и выговаривал заклинание: «46–12, Леля» — и в назначенный час короткими переходами, пять шагов вперед, пять шагов обратно, прохаживался у старинного толстого Петровского дуба, почтительно огороженного чугунной оградой прямо посреди проезжей дороги.
Первой, как всегда, выскакивала из калитки Пенза. Прежде она не обращала на него никакого внимания, но теперь неизменно подбегала и. на ходу ткнув его носом, точно хотела сказать: «А-а, это ты! Ну ладно!», бежала дальше…
Алексейсеич прекрасно помнит эту серую овчарку, даже широкую черную полосу у нее на спине, но представить себе Лелю, которая выходит тотчас за нею следом со школьной аккуратностью в назначенный час, — он не может. Она приближается, и он ее как будто почти не видит, то есть воспринимает ее появление, приближение, присутствие с ним рядом — разом, целиком, одним неразделимым ощущением яркости весеннего света, еле сдерживаемого, близкого к испугу восторга изумления перед сбывающимся ожиданием.
Он помнит ее улыбку, совсем особенную, с чуточку неровно вздернутой в самом уголке рта верхней губой, из-за короткого поперечного шрама. Необыкновенно трогательную этим, от всех других ее отличающим, шрамом.
Чуть заметная эта белая полоска шрама проступала явственно только при улыбке, и она улыбалась нарочно, вызывающе и еще слегка прикусывала губу, заглядывая ему прямо в лицо. Как будто спрашивала: ну, заметили? Вот посмотрите! Да, это у меня шрам! Я не прячу. Некрасиво? Уродство? Ага, разглядели? Не нравится?