Все это ему случалось видеть и прежде, но сейчас все было впервые в его жизни. Что-то в нем произошло: он вдруг поверил, что все это правда: действительно есть такие горы, поверил в эти маленькие облачка, розовеющую на заре вершину, поверил: все это вправду есть и останется, когда схлынет и исчезнет весь смрад бесчеловечности, опутавшей колючей проволокой тела его товарищей по лагерю, и даже если его опять поймают — все равно вот так же по утрам будет розоветь эта вершина, ветер будет пахнуть травой, и почему-то в этом заключено великое утешение, спокойная надежда. Страх, точно комья затвердевшей грязи облепивший все его существо, размягчался, отваливался. С необъяснимым великим облегчением он почувствовал, что грязная, унижающая смерть, которую он так неотступно ежеминутно чувствовал вокруг себя в лагере, стала чем-то другим. Там ему временами казалось, что вместе с ним погибнет все. Весь мир. Конец всему. А ведь это глупость. Все, что он сейчас видит, останется нетронутым. Он со слезами на глазах смотрел на возвращенный мир и просто верил во все: в воздух, солнце, облака, даже в музыку, о самом существовании которой он совсем позабыл. С этого дня она в нем ожила, он ее стал слушать: ту, которую он знал, и ту, которую он в себе неясно слышал и не умел никогда выразить звуками.
Он усмехнулся и ласково погладил изуродованные пальцы своей руки, которая никогда не сможет как следует держать смычка скрипки. Невелика потеря. Ведь он так и не стал даже самым рядовым скрипачом! Может быть, он был чем-то большим? Человеком, жизнь которого много лет была наполнена надеждой и мечтой: стать замечательным скрипачом.
На обратном пути, там, где, нависая над обрывом, около самого дома косо стояло одинокое мертвое дерево, он услышал многоголосый переливчатый щебет. Голые черные ветки точно разом расцвели, пестрели, сплошь усыпанные разноцветными листьями. Они покачивались, вздрагивали, шевелились, кивали и немолчно щебетали. Потом их точно порывом веселого ветра сдуло с места, взметнуло в воздух. Несметная плотная стая каких-то пестрых птичек с хохолками и длинными хвостиками описала круг в небе и умчалась, трепеща крылышками. Минуту еще можно было видеть, как они, превращаясь в точки, мешаясь и перестраиваясь, ныряя, мчались в вышине, и вот осталось только неясное мелькание в глазах и снова оголенные черные ветки…
Она разом кончилась, вся эта нелепая жизнь в затишье, в старухином доме над скалистым обрывом. Опять чья-то спина равномерно покачивалась в темноте у него перед глазами, снова чья-то воля его вела, оберегала. Он ни о чем не думал, послушно шагал за чьей-то спиной, а у себя за спиной слышал шаги тех, кто гуськом шагал за ним.
Долго зигзагами они спускались вниз по склону в долину, к берегу реки, тонувшему в густом тумане. Молча шли и шли, без единого слова, ничего не спрашивая, не зная, куда идут. Их уводили, вероятно, от какого-нибудь прочесывания, скорей всего в горы, может быть в те самые, что он издали разглядывал по утрам, на солнечном восходе. В горах были, или должны были быть, партизанские разноплеменные боевые отряды, ушедшие туда после разгрома словацкого восстания…
Проводник довел их до берега, ушел в камыши и пропал в тумане. Слышно было, как бурлит от его шагов вода на мелководье. Через пять минут, или через два часа — время как будто не шло, а стояло, проводник, шурша камышами, злой и мокрый, вылез обратно, шепотом проклиная туман, и неуверенно повел их опять вдоль берега, чувствовалось, что он сам сбился и нервничает, и время сдвинулось, быстро стало уходить. Туман стал редеть, и наконец они увидели в камышах широкую плоскодонку.
Все заспешили к лодке, шлепая по воде, нетерпеливо толкаясь. Один какой-то здоровенный мужик рванулся первым и так отпихнул тощую длинную женщину в черном дождевике, что та едва на ногах устояла.
Мужик, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, перевалил свое тяжелое тело через борт и сейчас же улегся, распластавшись на дне. Голоногая девчонка, высоко задрав и придерживая подбородком юбку, чтоб не замочить ее в воде, подтащила к лодке высокую, черную, помогла ей залезть и сама перекатилась следом за ней.
Лодка осела вровень с водой.
Они медленно выплыли на простор чистой воды, осторожно отталкиваясь шестом. Потом шест потерял дно, и их медленно-медленно стало поворачивать течением. Потом заплескало, плавно, потихоньку загребая, короткое веселко.