В дверях появился тщедушный рыжий парень в сером халате, лет вроде бы тринадцати-четырнадцати на первый взгляд. Но стоило вглядеться ему в лицо, начинало казаться — ему сорок. А оттопыренные уши и россыпь веснушек вокруг носа опять-таки были у него совсем мальчишеские. И потом, когда он заговорил, голос был как у подростка.
Булочник принес небольшой целый хлеб, надрезанный толстыми ломтями, разломил поровну, подал им и спросил:
— Ну, так как это там все произошло?
Деваться было некуда. Алексей, отламывая маленькими кусочками хлеб, клал их в рот, где они неудержимо таяли, превращаясь в кашу, и как-то сами собой проглатывались, очень подробно рассказал все, что было, начиная с того момента, как они отыскали дом, и кончая появлением старухи с палкой.
Булочник переспросил, сколько раз старуха треснула Леонору по голове.
— Признаться, я думал, что старая дама уже лет пять-шесть и с кресла не встает. Нет, бабушка, значит, еще держится! Подумать только, каким молодцом держится!.. Так… так… Значит, ты не из Вены?.. Нет? Это теперь неважно… — Он повернулся к сорокалетнему Петеру: — Ну, что ты скажешь, капустная твоя голова?
Рыжий пожал плечами, отвел глаза и промолчал. Потом опять посмотрел на них и опять пожал плечами:
— Черт с ним, ну попробуем. Что еще остается?
Рыжий начал стаскивать халат. На куртке у него был нашит значок: «Иностранная рабочая сила».
— Если вы меня отпускаете, хозяин…
— Я тебя не отпускаю, ты сам убежал без спросу.
— Ладно, если никто не продаст…
— Я никого не продам, никого не выдам до тех пор, пока я сам ничего не знаю, никого не видел. А я не знаю, куда ты их потащишь. Даже понятия не имею.
— Ага, верно, — согласился рыжий. — Откуда вам знать. Так я украду ваш плащ.
— От воров не убережешься. Только не вздумай воровать коричневый, новый, слышишь?
— От меня держаться подальше, — сказал парень, выведя их в проулок. — Только уж из виду меня тоже не теряйте.
В подвале котельной, куда их привел рыжий, приглушенно гремела могучая музыка, невнятно ухали голоса спорящих великанов — над ними, в зале кинотеатра, шел фильм.
Две темные фигуры, скорчившись, жались в дальнем углу, отворачивая от них лица. Рыжий их подтолкнул тоже подальше от входа, за холодный котел отопления, и сейчас же ушел. Вернулся он очень скоро, тронул за плечо Алексея и молча провел его через двор, по железной лесенке в кинобудку, где голоса и музыка гремели вовсю и было очень светло. В зале шел фильм «Еврей Зюс». Кроме киномеханика тут был еще человек, стоявший в сторонке без дела. Он молчал, не обращая внимания на Алексея, а тот, моргая и жмурясь, привыкал к свету, невольно поглядывал через смотровое окошечко на экран, где отвратительно красивый, в роскошной придворной одежде еврей Зюс, хищно улыбаясь, издевался над беспомощной прелестной немецкой девушкой, смакуя предстоящее насилие. Вдруг человек обернулся к Алексею и спросил: «Не немец? Не солдат? Когда попал? Когда из лагеря убежал?.. После обвала в шахте? Ага, так ты в лодке был? Так, так, правильно, лодка хлебнула воды, да и вы все тоже… Очень прилично ты по-немецки говоришь».
Еврея Зюса, которого к этому времени возненавидела вся публика, — наверное, родная мать возненавидела бы, просмотрев картину, — уже был повешен в клетке, болтался высоко над улицей. Наконец-то расплата его постигла! Механик пустил на закуску победоносную хронику. Динамики еще гремели военным маршем на всю улицу, когда Алексея вместе с теми, что прятались в котельной, все тот же рыжий Петер, в широченном, туго запоясанном хозяйском плаще, вывел по задворкам в какой-то узкий извилистый переулок. Тут было совсем темно, только на мгновение мелькнула светлая щель в приоткрывающейся маскировочной шторе, и осталось в глазах с точностью вспышки моментальной фотографии: тихая, освещенная розоватым мягким светом комната, гладко причесанная женщина, прилежно склонившаяся над швейной машинкой, и симметрично развешанные портреты в плюшевых рамках.
В двух шагах от этого окна, как ножом обрезанная, кончалась вся улица — голым брандмауэром, оставшимся нетронутым, невредимым, с грязной полосой — следом ската крыши — тенью дома, некогда к нему прилегавшего. Дальше шла зона сплошных развалин.