Натаниэль пробует вставать. Мы узнаем: его избили за то, что парень не захотел добром отдавать свои серебряные часы. Часы ублюдки все же забрали и чуть не забрали жизнь. Карлос глубокомысленно замечает, что это будет уроком на следующий раз: ценность жизни и здоровья ни с чем не сравнима. Особо новичка никто не расспрашивает: захочет – расскажет сам. Вечером он сидит в плетеном кресле Марии, куда Ярек натолкал подушек и с нескрываемым интересом смотрит на Трубача с Мальчиком, которые разучивают какой-то марш. Рауля нигде не видно.
Смотри, баржа вместительна, однако на ней невозможно спрятаться всерьез – стоит выглянуть из каюты, как обязательно встретишься с соседями. Хотя бы потому, что гальюн один на всех.
Ночью я ворочаюсь, не в силах сомкнуть глаз. Судно пропахло жженым железом и плавленой резиной, звезды поглотило зарево прибрежных фонарей. Давай лучше выйдем наружу, ветерок пригладит вздыбленную шерсть, унесет дурные мысли… Гляди-ка, не только мне не спится сегодня! Грузная фигура с рюкзаком шагает прочь от дома. “Травиеса” жалобно скрипит Раулю вслед. Не успеваю я предпринять что-либо, как другая фигура кубарем скатывается следом, сверкнув босыми пятками. Зацепившись за последнюю доску сходней, падает на колено, но тут же вскакивает и бежит дальше. Здоровая рука хватает Рауля за куртку.
– Ты уходишь из-за меня?!
– Убери руку, иначе будешь носить на перевязи обе.
Слова Рауля тяжело падают на дорогу. Он идет дальше.
– Amore! Нет, не уходи!
– Засунь свою amour (Рауль нарочно подчеркивает разницу произношений) туда, где у тебя разве что рукояти штурвала не побывали!
Флавио бежит следом, хоть больше не пытается трогать.
– Хочешь, я больше не буду к тебе приходить. Я клянусь! – его голос дрожит, готовый сорваться. – Не нужно из-за меня…
– С чего ты решил, что это из-за тебя?! – взрывается Рауль.
Флавио ошеломленно замирает. Рауль делает еще тринадцать шагов и останавливается. Стоит, опустив голову, долго, у меня даже рука затекла держаться за перекладину фонаря. Потом разворачивается и идет назад, мимо Флавио, поднимается на “Травиесу” и захлопывает за собой дверь своей каюты. Итальяшка какое-то время стоит на берегу, дрожа от ночного ветра, потом тоже возвращается. Пойдем-ка спать и мы.
Кальций
Натаниэль умеет петь. Это выясняется в день окончания ремонта, когда сверкающая одним боком “Травиеса” отходит от пристани. Пианистка с Трубачом на два голоса пели, развешивая чистое белье, а тихо подошедший гость неожиданно вступил третьим, да так ладно, что заставил их умолкнуть и выглянуть из снежных ущелий пододеяльников. Прибежал Трубач с калабашем. Теперь на скамье у борта сидят вчетвером, а мы слушаем песни: дорожные, традиционные, песни из фильмов, веселые и грустные.
Под конец Натаниэль, прищелкивая пальцами, поет “На рассвете”*, да так отлично копирует Даунинга, что чудится: сам черно-белый джентльмен в котелке соскочил с экрана. Откуда у уличного бродяги столь безупречный английский? Стоило бы спросить и о том, откуда у него часы, за обладание которыми разбойники вступили в драку… Но сомнения растворяются в звуках музыки. Сейчас время слушать, а не искать ответы. Кто-то как я, подобрался поближе (на коленях у найденыша очень даже уютно, несмотря на стойкий запах йодной мази), кто-то распахнул створки окошек, чтобы не препятствовать ноткам запрыгивать на подоконник; а кто-то делает вид, что его нет, прячась в темной берлоге.
Пока длился ремонт (небыстрый, к слову, мы успели возненавидеть этот бетонный берег с бензиновой водой), Рауль сбегал в город до свету и возвращался после полуночи. Теперь он решил поиграть в Пашу: сидит в клетке и не выходит ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину. Обеспокоенная Мария несет теплую кастрюльку, но он не отпирает ей дверь. Карлос открывает замок своим ключом и входит внутрь, не позволяя никому даже заглянуть. Окно каюты плотно закрыто, я могу слышать лишь неразборчивое гудение низких голосов, будто двух шмелей заперли в кофейной банке.