– Сколько у тебя земли? – спрашивает она.
– Сто двадцать гектар. Два села, – Рауль вздыхает, плечи немного расслабляются. – А у тебя?
– Чуть больше, четыреста акров. Две деревни. Ты разводишь лошадей?
– Нет, но у нас разводят коров. И еще – белое вино.
Жанна усмехается уголками губ. Эти двое говорят так, словно встретились на званом вечере. И они вполне могли бы.
– У меня дома чудные французские сели, люблю возиться с жеребятами, всю юность помогала воспитывать из них призовых скакунов. – Она смотрит на отражение флюгера в оставленном под дождем корытце. – Я уже почти забыла, что я не Жанна, а Джейн. Может, я… – она неуверенно хмурит брови, – однажды вернусь.
– А почему уехала?
– Высший свет – это непросто. Не хотела, чтобы на мне ездили.
Дверь еле слышно шуршит по полу, Жанна тут же исчезает.
Отец и сын стоят напротив друг друга, такие похожие и такие разные. Очень скоро безмолвие распадется под напором скопившихся слов. Но раз эти двое решили больше не бегать, значит, есть шанс, что не понадобится.
Ливень прошел, “Травиеса” качается на длинной привязи, дабы любопытные дети (и капуцины) не вздумали сойти на берег подслушать о чем там говорят. Вскоре все укрывает мягким покрывалом ночь и баюкает нас в своих темных ладонях.
Дюпоны приняли решение вернуться в свое поместье. Вместе положить букет на могилу матери. Этот путь будет совсем непрост, о, нет. Чтобы вся скопившаяся за годы боль вышла и рана очистилась, мало одного разговора, пусть он и длился всю ночь. Может быть, мало будет и пути через половину Франции, пешком (увы, даже вскладчину мы наскребли совсем немного денег, хотя Рауль пытался отказаться и от них) по земле, уже прихватываемой по ночам стеклянной корочкой. Этот путь может сблизить или разделить, но он покажет, сумели ли отец и сын вырастить в своих сердцах что-то кроме терновых игл и камней.
***
Шоу под куполом – это правильно и хорошо. Но когда в шапито превращается сам дом… Можно лишь истерически рассмеяться. Не успела улечься на дороге пыль от шагов семьи Дюпон, как разразился еще один скандал: Пианистка обнаружила Панетту с Мальчиком в гамаке. В том самом, что повесили в кладовке для Найденыша и еще не успели снять. Они спали там вдвоем. Под одним одеялом. Голышом!
Карлос не может не смеяться, чем несказанно гневит Пианистку.
– Они ведь еще дети!
– Для родителей дети никогда не вырастают, – Карлос закрывается руками от мокрого полотенца, которым его пытается огреть свирепая амазонка. – Помилуй, Джою четырнадцать, Панетте почти пятнадцать!
– Все равно! – кричит Пианистка, снова замахиваясь, уже на сына, который стоит, потупив глаза в пол. – Чем ты думал? Явно не головой! Вот что теперь делать, если…?!
– Вспомни себя, Колетт, – спокойно говорит капитан.
Это действует на Пианистку как ведро ледяной воды. Она замирает и, ворча, затыкает полотенце за пояс. Карлос уводит Джоя к себе для разговора, Джонни же сидит тихо и следит за сценой большими глазами. Панетта с демонстративной беззаботностью свистит, болтая ногами на носу баржи. Через некоторое время мужчины возвращаются.
– Джой утверждает, что они были предельно осторожны. Незачем переживать, моя дорогая.
– Мало ли, что тебе понарассказал этот негодник!
– Ты не веришь собственному сыну? – Карлос всерьез сердится. – Зря. Я не стану передавать тебе личные подробности, но поверь, волноваться совершенно не о чем.
Панетта спрыгивает на палубу, подходит и берет Джоя за руку.
– Мы любим друг друга! Это что, запрещено?!
Пианистка качает головой:
– Что бы сказала Мария на все это?
Панетта вздергивает голову:
– Порадовалась бы за нас! Она всегда меня понимала! – у девочки дрожит подбородок. Не выдержав, Панетта кидается к Пианистке, всхлипывает той в плечо.
Грубоватая от работы ладонь греет спину с острой линией позвонков, Пианистка неуверенно улыбается:
– Какой же ты еще ребенок… Ну полно, полно, все хорошо. Но я прошу вас, – строго смотрит на сына, потом безнадежно вздыхает и машет рукой.
Жанна смеется, Панетта тоже, прямо сквозь слезы, и все подхватывают.
– Так нам можно забрать себе каюту Рауля? – сверкает глазами Джой.