Кумушки с сомнением оглядывают застиранный фартук, раскиданное по берегу тряпье, латку на боку сапога Мальчика. Я хоть и далеко оттуда, но на всякий случай отряхиваю свой нарядный жилет. С них станется и меня пожелать замотать в какие-нибудь лежалые тряпки…
– Нет-нет, благодарю вас!
Пианистка поспешно покидает берег, не заметив, как дарит здешним русалкам пару чашек. Бежит по сходням. Едва завернув за стену кубрика, ставит посуду на ящик и закрывает ладонями лицо. Тарелки ползут вниз, но почему-то не падают. Кто-то подхватывает рушащуюся вавилонскую башню, делит на более мелкие.
У Пианистки стучат зубы. Слезы льются от малейшего волнения. Это раздражает, она яростно трет щеки, пытаясь перестать, но не может, в грудь словно набили мшистых камней и они трутся друг о друга, текут жгучей зеленой водой, давят. Палуба расплывается в глазах, руку саднит: содрала кожу о связку вилок. Внезапно зыбкие полосы серых досок пропадают, становится тепло. Пианистка плачет в крепких руках Рауля. Рауль не выносит чужих слез. Тогда он готов на все, чтобы прекратить это: даже опустить мост с неприступных бастионов своей тишины. Низкий голос успокаивает, и совершенно не важно, что он говорит. Главное – всеобъемлющее ощущение безопасности. Можно перестать сдерживаться, и именно поэтому плакать больше не хочется. Пианистка не замечает, что уже улыбается.
С блестящими от пролитых слез глазами и распушившимися волосами, ее можно назвать красивой. Рауль, скупо усмехнувшись, стирает пальцем последнюю слезинку, и тут Пианистка внезапно чмокает его в губы. Бука ошарашенно замирает, а она звонко смеется.
Отчего-то среди береговых бытует мнение, что если кто-то живет в дороге, то он непременно нищ и убог, нуждается в жалости и наставлении. Но первым делом мнимому страдальцу пытаются всучить ворох вещей, пропахших лавандой и нафталином, словно стараясь создать балласт, чтобы путешественника не унесло течением; приковать его к одному месту обилием скарба.
Пианистка, может быть, и легкомысленна, словно весеннее облачко, однако у нее есть гордость. Триединые благочестивые кумушки умело разожгли пламя первого смертного греха. Теперь она надевает свое синее шелковое платье, которое уже слегка тесновато ей в талии, гнев помогает затянуть капризный лиф, едва не вырвав при этом шнурки с мясом. Мальчик растерянно смотрит на мать, в третий раз застегивая не на те пуговицы горячую и паркую от утюга рубашку. Опасливо косится на нарядное соломенное канотье с зеленой лентой, которое Пианистка позаимствовала у Флавио. Они спускаются с “Травиесы”, а повозка уже готова. За годы жизни вместе мы научились понимать многое без помощи слов. Флавио сверкает зубами на козлах, белая кобыла трясет ленточками в гриве, тележка блестит свежим сеном и алой подушкой, сделанной (пока Карлос не видит) из свернутого бархатного занавеса. Но Пианистка еще стоит, теребя мизинец кружевной перчатки. Ее обгоняет Жанна и степенно усаживается в повозку: вся, от крохотной черной шляпки с вуалью и до алых каблучков – воплощение элегантности. Пианистка решается спуститься, тянет за собой сына: с таким авангардом ничего не страшно.
Этот захудалый городишко еще, верно, никогда не видал столь роскошного выезда. Ладно, я преувеличиваю, богачи точно пару раз в сезон выгуливают в здешних живописных местах какой-нибудь Вуазен. Но трещинки на боковинах нашей тележки затмеваются яркими узорами, которыми она украшена по бортам. Рубашка Флавио расстегнута больше, чем это прилично кучеру… да и вообще кому угодно, но кто станет считать крючки, когда чуть выше улыбается лицо порочного ангела?
Их нет до полудня. Карлос давно вернулся и наблюдает, как Вольфганг повторяет свой номер. Трубач дудит ему, лениво прислонившись к двери в камбуз и поглядывая за пыхтящими на плите кастрюлями Жозель. Капитан то и дело нервически постукивает пальцами по борту, бросая взгляды на дорогу. Панетта совмещает приятное с полезным: читает, меняя позы для растяжки. То сидит на шпагате, то закидывает ноги себе на шею. И не отрывается от книги ни на миг. Жозель возвращается в царство мясных ароматов и привносит с собой новые: свежей зелени и влажной земли. Сегодня в салате будут одуванчики. Вдалеке, наконец, показывается темный штришок повозки. Она приближается быстро. Карлос глядит, прищурившись.
В веселой кутерьме (с грозовой ноткой тревоги от укоризненного взгляда капитана) выясняется, что выезд таки произвел в городе фурор, Мальчик чуть не задохся в выходной рубашке, Томас наложил на центральной площади кучу, а дамы сделали покупки: Жанна обзавелась ядовито-оранжевым шелковым шарфиком (по ее словам, “томилась в этом унылом городе одна-единственная яркая вещь, и ту я у них забрала”), а Пианистка купила Мальчику самую дорогую пару ботинок, которая только нашлась в здешних магазинах. Подозреваю, что на этот спектакль ушла половина ее сбережений, однако не мне судить. Мы вообще стараемся не судить друг друга.