Другое предсказание: «Настанет день, когда все народы возненавидят евреев. Их ненависть будет столь велика, столь неистова, что у евреев не останется иного выхода, кроме как отправиться в страну предков, на Святую Землю. И тогда горе нам, и горе им, ибо это и будет началом избавления».
Однажды он объяснил, почему любит соединять людей в браке, но отказывается возносить молитвы о том, чтобы у них родились дети: «Я предвижу — начиная со следующего столетия люди будут обладать такими омерзительными душами, что невозможно будет взирать на них без ужаса. Что ж, мы обязаны принять предначертанное. Но молиться об этом? Нет!»
Вот поразительнейшее из его видений: «Придет день, когда человек перестанет ненавидеть других и самого себя. Придет день, когда явления утратят то, что их соединяет, когда распадется связь между человеком и личностью, предметом желания и самим желанием, вопросом и ответом».
И, наконец, приведем его любимую историю.
Молодой хасид, приверженец великого Маггида из Межирича, женился на дочери злобного митнагеда, который поставил ему предварительное условие: «Выбирай: или семья — или твой рабби». Зять поклялся, что не вернется в Межирич. Однако через несколько месяцев, а может, и лет, он не смог преодолеть своего стремления воссоединиться с товарищами и Учителем. Когда он вернулся из поездки, обозленный тесть потащил его к местному рабби для разбирательства. Сверившись с «Шульхан Арух», рабби постановил: поскольку зять нарушил обещание, он обязан немедленно развестись с женой. В тот же вечер юношу выгнали на улицу. У него не было ни родственников, ни средств. Брошенный всеми, безутешный, отказавшийся от пищи, молодой хасид заболел и вскоре умер. «Так вот, — продолжал Рижинец, — когда явится Мессия, хасид подаст ему жалобу на тестя и того рабби, обвинит обоих в своей преждевременной смерти. Первый скажет: „Я подчинился решению раввина“. Рабби скажет: „Я выполнил предписание“. Мессия ответит: „Тесть прав, и Закон прав“. Потом поцелует юного истца и скажет: „Но мне-то что делать с ними? Ведь я пришел ради тех, кто неправ“.»
Мессианская идея так глубоко укоренилась в Рижинце, что он (или же его сын Давид-Моше из Черткова, мнения расходятся) выделил особую комнату в своем доме, названную «комнатой Мессии», где хранилось все самое ценное и куда никого не впускали.
Со временем Рижинец, должно быть, почувствовал, что умрет, так и не дождавшись прихода «жениха». Он долго боролся с унынием, но к концу жизни поддался скорби.
Тюремный опыт наложил на него отпечаток и приучил к одиночеству. Теперь он принимал посетителей только по пятницам. Как и его великий прадед, Маггид из Межирича, он удалялся для молитвы в свою комнату, пока верующие молились в соседней, и по знаку одного из учеников, стоящего у двери, те узнавали о начале или окончании богослужения.
О последних мгновениях его жизни известно очень мало. Еще меньше, чем о его сыне Науме, который за несколько часов до смерти совершил омовение, облачился в субботнюю одежду, возлег на ложе, попросил своих учеников петь и пел вместе с ними до тех пор, пока голос его не прервался.
Рижинцу было отпущено больше времени для подготовки к кончине. В канун Йом-Кипур он остановился на пороге синагоги, положил руку на мезузу и прошептал: «Пусть стану я жертвой и искуплю вину народа Израиля».
Через месяц он умер. Ему было 54 года.
Сегодня, спустя сто двадцать лет, Рижинец представляется еще более загадочной фигурой, чем когда-либо.
Его привычки, вкусы, таланты и обаяние, его склонность к рисовке и театральности остаются загадкой для тех ученых и хасидов, которые, как я, верят в его величие. Трудно поверить, что он любил богатство для богатства. Не будучи ни философом, ни педагогом, он все же был по общему свидетельству, замечательной личностью, вождем. Фигура подобного масштаба не подвластна жажде наживы. Мне кажется, его честолюбие не имело материалистической основы, и думается, что он пытался что-то доказать, бросить кому-то вызов — мы никогда не узнаем, кому или чему.
Возможно, именно на это незнание он и рассчитывал, окутывая себя тайной. Его пристрастие к роскоши для нас так же необъяснимо, как и суровый аскетизм одинокого рабби из Коцка. Кто знает, не скрывалась ли за обеими крайностями одна и та же тайна.
Золото и серебро он, бесспорно, копил не для себя. Строгий учитель, Хаим из Цанз, говорил: «Рабби из Рижина в любой момент готов пожертвовать собой ради народа Израиля».