Таким образом, Пшисха не откололась от хасидского движения, хотя и противостояла традиционному хасидизму.
В чем же ключевая идея Пшисхи? В том, что величие и трагедия человека заключаются в амбивалентности его состояния. Человек должен верить, что вселенная создана для него одного, памятуя вместе с тем о своем ничтожестве. Человек одновременно и прах, и носитель жизни, символизирующий свое собственное бессмертие. Человек слаб и уязвим — слишком слаб, чтоб познать истину, но и всемогущ, ибо поиск и есть в конечном счете его оправдание.
Разумеется, следует различать нюансы: Еврей, говоря о еврее, подразумевал вообще человека. Рабби Бунем, говоря о человеке, имел в виду еврея. Оба они, а их преемник из Коцка даже в большей степени, хотели, чтобы человек верил, что у него есть все необходимое, дабы извлечь силу из отчаяния, которое определено ему судьбой. Поскольку человек одинок, он помогает себе подобным и тем самым разрывает свое одиночество.
Каждый из них выразил себя по-своему. Еврей предпочитал афоризмы. Рабби Бунем — притчи, а Менахем-Мендл из Коцка — молчание.
Еврей скончался молодым; Коцкий рабби — в одиночестве, в страшном одиночестве. Рабби Бунем умер слепым. Услышав рыдания жены, он сказал: «Почему ты плачешь? Боишься? Я не боюсь. Всю свою жизнь я только и делал, что учился умирать».
Рабби Бунем был блистательным рассказчиком. Каждая его история светится юмором, печалью и мудростью. Вот одна из них:
«Однажды мне захотелось рассказать историю, вернее, во мне зашевелилась история, которой очень хотелось, чтобы ее рассказали. Честно говоря, я испугался, ибо это была, что называется, смелая история. Я почувствовал, что стоит мне рассказать ее, как самые ревностные последователи перестанут называть меня рабби. Ну, а враги наконец поймут, за что они меня ненавидят. И все-таки я не смог удержать ее, она прямо-таки рвалась наружу. Итак, я рассказал ее. И к моему великому удивлению, даже враги стали восхищаться мною».
Образ: «Иногда мне кажется, что каждый человек — это одинокое дерево среди пустыни, и у Бога нет больше никого в целом мире, так же как у человека нет во всем мире никого, кроме Бога».
Притча: «Царевич купил чистокровного жеребца и, чтобы уберечь от воров, поместил его в каменной конюшне. Перед ее запертыми воротами стоял вооруженный стражник. Как-то ночью, мучаясь бессонницей, царевич решил прогуляться, и вот, когда он проходил мимо конюшни, ему показалось, что стражник чем-то озабочен. „Эй, — окликнул царевич стражника, — в чем дело?“ „Да вот, ломаю голову над вопросом — куда известка девается, когда в стенку гвоздь вбивается?“ „Серьезный вопрос, — сказал царевич, — хорошо, что ты размышляешь над ним“. И он вернулся домой и улегся в постель. Прошел час, но он никак не мог уснуть. Снова он направился к стражнику, который сидел и размышлял, подперев голову руками. „Ну, что теперь? — спросил царевич. — Что теперь тебя мучает?“ — „Э… как вам сказать… Куда дырка девается, когда бублик съедается?“ „Глубокий вопрос, — сказал царевич, — хорошо, что ты размышляешь об этом“.
Он вернулся и лег в постель. Когда он в третий раз спустился вниз, сторож снова пребывал в раздумьях. „Опять вопрос?“ — полюбопытствовал царевич. „Да… Я спрашиваю себя: конюшня здесь, стены здесь, да и я здесь, но жеребец — куда он, черт возьми, провалился?“»
Обычно рабби Бунем объяснял свои притчи, предупреждая, однако, что их подлинный сокровенный смысл не подлежит истолкованию: «Тайна тайн не разглашается».
Притча: «Царевич споткнулся о пьяницу, развалившегося на дороге, и решил как следует проучить его. Он приказал доставить его в замок и уложить в постель, а рядом с кроватью повесить епископскую мантию. Наутро пьянчуга, продрав глаза, никак не мог уразуметь, кто он такой и куда попал. Слуги, оказывая подобающее „сану“ уважение, помогли ему облачиться в епископские одежды. Все замечательно, кроме одного — ему так и не удалось припомнить, что он когда-нибудь был епископом. Однако через некоторое время его осенила мысль: да почему, собственно, я считаю себя пьяным мужиком, переодетым епископом? А если наоборот — вдруг я епископ, вообразивший себя пьяным мужиком? И он решил выждать — терять-то пока нечего. Он испугался по-настоящему, лишь когда слуги принесли инкрустированный золотом молитвенник. Коли сумею читать, стало быть, я и вправду епископ, подумал он. Он открыл книгу — и не смог прочесть ни слова. И тут мужик вновь засомневался, а может, он все-таки епископ. То, что он не умеет читать, еще не доказывает обратного. В конце концов, откуда известно, что другие епископы грамотны?»