Да и поседел он слишком быстро, а ведь ему только сорок пять стукнуло.
— Но все равно не могу забыть, как тебя мама еще трехлетнего карапуза повела впервые на каток, а после притащила домой сумку, напичканную амуницией. Я тогда ужаснулся, думал: «ну какой к чертовой бабушке хоккей?». Да и ты ревел на льду весь первый месяц.
— Это я от счастья, пап, — вновь хохотнул я, пытаясь перевести разговор в шутку, но отец уже настроился на радио-ностальжи и его было не остановить.
— А как меня бесило вас возить четыре раза в неделю на тренировки, а? Ты бы знал! Я тогда ужасно уставал на работе и мечтал тупо выспаться, а не вставать в шесть утра, чтобы до детского сада попасть на лед. Помнится, ругался с твоей мамой даже по этому поводу. Это я еще не знал, что, когда начнется школа, будет еще хлеще.
— Да, со сном тогда были напряженки, — согласно кивнул я.
— Если бы не она, сынок, то ничего бы этого не было. Ни приглашения в НХЛ, ни славы, ни будущего.
— Ну чего ты начинаешь, пап? — скривился я. — Делов-то? Пошел бы штаны в офис протирать, как и ты. Не дурак же.
— Не дурак, — потянул мужчина и приобнял меня, постукивая ладонью по спине.
— М-м, жареным мясом пахнет? — повел я носом в сторону выхода на задний двор.
— Да, Ваче старается, будет настоящий грузинский шашлык. А потом и баньку истопим, посидим как белые люди, настойку бабы Шуры достанем.
— Пап, ну я же просил пока не отмечать, — поджал я губы и с упреком посмотрел на него.
— Мир не вокруг одного тебя вращается, любимый ты мой Пуп Земли, — рассмеялся отец и, прокашлявшись, добавил, — я наконец-то нашел выход на Ставрополье. Уже отхватил три огромных куска земли в Кисловодске, Ессентуках и Минводах.
— Как ты это сделал? — нахмурился я. — Ты же сам говорил, что там тебе сверху кислород перекрыли. Неужели дал кому-то на лапу?
— Дал, сынок. Догнал и еще раз дал. А ты думал в мире больших денег как-то все иначе устроено? Это не твой хоккей, где клюшкой помахал, и ты молодец. Тут все по-взрослому, или ты по головам идешь, или по твоей шагают. Третьего не дано.
— Ты хоть понимаешь, что если все эти левые схемы вскроются, то все пострадают, а не только ты один, пап?
— Перестань истерить и сними белое пальто, Артем, — отмахнулся отец. — Нормально делай — нормально будет. Слышал о таком?
— Ты неисправим, — закатил я глаза.
— А ты думаешь в кого таким упертым бараном уродился? — вновь рассмеялся он. — Весь в папку.
— И кто помог? — настороженно спросил я.
— Один очень хороший человек. Как раз сегодня с ним и познакомишься.
— Понятно, — скривился я.
— Ну и чего ты куксишься, как кисейная барышня?
— Мама бы этого не одобрила, — развел я руками.
— Так я для нее это и делаю! Ты думаешь, мне денег мало? Пф-ф-ф...
— У нее с этим тоже проблем нет, — пожал я плечами.
— Построю первый геотермальный курорт и в ее честь назову, — пробурчал отец, и я фыркнул. — Может она тогда хоть чуть-чуть ко мне оттает.
— А просто извиняться за свое поведение ты не пробовал? Столько лет прошло, а ты так и не сподобился чистосердечно признать перед ней свою вину.
— Какую вину, Артем? Тогда разве что ленивый не трубил о ее изменах за моей спиной, факты говорили сами за себя, все газеты и журналы пестрели ужасными подробностями того, как твоя мать наставила мне ветвистые рога с каким-то недоноском. Откуда мне было знать, что ему заплатили за сенсацию? Я вспылил, да! И имел на это право, потому что любил твою маму и ревновал её как сумасшедший.
— Не вопрос, отец. Указал ей на дверь, на развод подал — все можно понять. Наверное... Но зачем надо было окончательно топить ее карьеру?
— Потому что болело вот тут, — постучал он кулаком в грудь с той стороны, где билось сердце, — и до сих пор болит. И любить я Катерину не перестал. Все мы ошибаемся, сынок. И все имеем право на второй шанс.
— Тебе всего-то надо было выслушать ее, а не верить этим пронырам-журналюгам.
— Да что теперь об этом говорить?
— Шакалы, — выплюнул я, — в одном крае города пернешь, в другом скажут, что ты обосрался. Вот весь принцип их мерзопакостной работенки.