В этот момент включается пожарная сигнализация.
***
Зажигалка принадлежала Лине. Молчаливая девушка в железных перчатках во всём созналась. У неё обострение. Помимо того, что девушка страдает пироманией, у неё ещё и клептомания – патологическая тяга к воровству. Она подобрала зажигалку, которую опрометчиво выронил один из санитаров. Ему, кстати, уже сделали выговор. В наше отделение нельзя приносить ничего из личных вещей как раз из-за таких случаев. Максимум – ручка и листок бумаги. А тут – целая зажигалка!
Но я не понимаю, как она оказалась в моей комнате, если её украла Лина, которая лежит в четыреста пятнадцатой – через несколько палат.
Я рассказываю всё в мельчайших деталях доктору Барвик на следующий день. Меня всё ещё трясёт, но в этот раз обошлись без инъекций.
Мелани назначила мне увеличенную дозу, и теперь я пью две таблетки препарата вместо одной. И вот тут мне действительно становится лучше. После той ночи с файер-шоу в моей палате Каролины действительно становится меньше в моей жизни. Постепенно я перестаю видеть её в лицах случайных прохожих и в журналах. Затем перестаю видеть в зеркальном отражении. Теперь моё лицо – это просто лицо. В какой-то момент на третью неделю пребывания я распахиваю шторы, ощущая всем телом, что там никого нет. Никто не караулит меня на улице, не ожидает, когда я впущу в палату из отчаяния.
Её голос звучит в моей голове всё меньше, постепенно мой собственный, который твердит, что она – плод воображения, вытесняет все чужие голоса. Остаётся разум. Чистый, принадлежащий мне одной, не озвучиваемый. Это просто текст или образы, которые я могу сама представить, вызвать по желанию или убрать.
И жить становится легче.
Что насчёт зажигалки – Мелани сказала так:
— Не всё следует контролировать. Пожар – несчастный случай, в котором виноват санитар и Лина, но никак не ты. Не бери это на свой счёт. То, что зажигалка волей случая оказалась в твоей палате – не твоя вина.
— Но то, что пижама загорелась – моя.
Мелани промолчала. Потому что это правда. Погрузившись снова в свой мир фантазий, я запуталась, где явь, а где реальность. Я устроила поджог руками Каролины, но на деле это были мои собственные руки. Я всё ещё могу быть опасна для общества – и это расстраивало меня больше всего.
И одновременно… радовало, потому что за всё время пребывания ко мне никто не пришёл из родственников. Мне дышалось легче не только без галлюцинаций, но и без удушающей «любви» матери.
***
Мелани сказала, что я могу попробовать прийти на сеанс групповой терапии, и я очень волновалась в первый день. Столько людей, которым придётся рассказать, кто я такая и в чём моя беда. Признать публично, что я больна. Рассказать о Каролине. Неужели кому-то будет интересно это слушать?
Я собиралась с мыслями всё утро. И вот наконец пришла доктор Барвик и забрала меня с собой. Мы шли по коридору, и я попросила остановиться перед кулером, чтобы попить. Внезапно я увидела в коридоре девушку, одетую в зелёное сари. Вода встала у меня поперёк горла. Девушка смотрела прямо мне в глаза и улыбалась.
Я точно знала, что она нереальна. Что её не существует. Никто в больнице не носит сари, даже новоприбывшие пациенты. Пусть это и традиционная одежда, всех переодевают в специальную пижаму.
А девушку в сари, казалось, совершенно не смущает ни обстановка, ни абсолютно перепуганная персона в моём лице. Она улыбнулась ещё шире и помахала мне рукой, а меня от этого бросило в холод. Я прижалась к кулеру, чувствуя прохладу булькающей воды спиной, и боялась дышать.
Но в ту секунду, когда девушка помахала мне рукой, я точно знала, как её зовут.
«Будет тебе Индира», — вспомнился мне насмешливый голос Итана.
— Нет… нет… пожалуйста, — я сглотнула, чувствуя, как подступают слёзы. — Ты не можешь быть очередной галлюцинацией. Это нечестно! Это…
— Элизабет, — обратилась ко мне доктор Барвик, тронув плечо, — всё в порядке?
Я интенсивно помотала головой. На самом деле, таким образом я надеялась избавиться от девушки, глазевшей на меня из коридора.
— Н-нет. Совсем не всё в порядке. Кажется, мне нужно вам кое-что рассказать.
Глава XLV. Где правда?
Меня всё ещё потряхивало, когда мы вернулись в её кабинет. Ни о какой групповой сессии теперь не могло быть речи, так как мне, очевидно, стало хуже. Притом, это накатило внезапно, без всяких предвестников и знаков, которые я обычно видела в таких ситуациях. Например, тот же знак в виде двух сцепленных между собой крючков в первый день моего пребывания в отделении.