Я кивнула. С этим можно было смириться. Если Каролина больше не появится в моей жизни, я готова пить таблетки каждый день. Я смутилась собственным мыслям. Подумать только: меня пугает существо, которое я считала своим лучшим другом.
— Призраков не существует, — я улыбнулась. — Я в них не верю. А в науку и медицину – да.
Глава XLVII. Поезд до Эдмонтона
Не знаю, о чём доктор Кан говорил с моей мамой, но она точно изменилась. И не сказать, что в лучшую сторону. Теперь она пребывала по большей части в хмуром настроении. Ходила по дому словно тихая серая туча, и я боялась, что любое неловкое движение или слово вызовет бурю. Раньше мама казалась повеселее.
Однако я ошиблась. Мама просто стала спокойнее и уравновешеннее. Не представляю, как трудно, должно быть, ей было сдерживать все свои эмоции. Именно из-за этого она ходила с максимально напряжённым лицом, только и всего. Держалась она теперь, впрочем, не лучше папы: такая же холодная и отстранённая.
После клиники отца я перестала винить вообще. Он сдался, да, но спорить с моей мамулей в тот момент было себе дороже. Не представляю, как часто они, должно быть, спорили до того момента на чердаке. Я догадывалась, что доктор Кан пояснил маме, что со мной нужно быть аккуратнее и мягче, и мама решила… просто отстраниться. Ей так проще не поддаваться порыву тотального контроля.
Теперь у меня появилось гораздо больше свободы. Я могла выходить гулять одна, могла сидеть в телефоне или компьютере, сколько влезет. Когда моя мама увидела, что я читаю «Оно» Стивена Кинга, она лишь выгнула бровь, но ничего не сказала, хотя я знала, что она ненавидит этого писателя и считает его беллетристом. Я могла есть когда захочу и что захочу. Я ходила по дому в спортивных штанах и растянутой майке – мне и слова никто не сказал. Но почему-то мне от этого было не легче.
Мне казалось, что всё неправильно, искусственно. У меня было свободное посещение кружков. Я могла выбрать что угодно и когда угодно, могла вообще никуда не ходить. Она больше не следила за каждым моим шагом. Мне свободно дышалось, но я чувствовала, что что-то не так.
Равнодушие. И мои угрызения совести. Я чувствовала вину за то, что я такая. За то, что я не хочу жить правильно, как она хочет. За то, что я больна. Ну, или была больна.
Мы и раньше с мамой не много разговаривали, но сейчас мне казалось, что молчит всё вокруг. Всё стало тише в доме, и тишина угнетала. Я долбила по роялю нарочито громко, ещё и подпевая, в ожидании, что она однажды войдёт, хлопнет крышкой и закричит:
— Прекрати сейчас же этот балаган!
Но она даже не уходила в другую комнату. Она вела себя так, словно я – маленькое насекомое, которое летает рядом, но убивать она меня не будет. А выбирает просто игнорировать.
Это бесило. Раздражало. Мне хотелось устроить истерику, вызвать у неё хоть какие-то эмоции, пусть и негативные. Потому что без них мне было пусто. Мама перестала быть мамой без своих упрёков и нотаций. Когда я встретилась с доктором Каном через неделю после моей выписки, он сказал мне, что моя бурная эмоциональная реакция нормальна.
— Ты привыкла так жить пятнадцать долгих лет. А сейчас всё поменялось. Самый близкий тебе человек поменялся, и ты понимаешь, что причина в тебе. Но поверь, сейчас вам обеим будет жить легче. Я точно знаю, так как веду сеансы и твоей мамы.
Видимо, оставалось только смириться.
В школе стало хуже. Меня шугались. Раньше со мной никто не разговаривал, потому что я им была неинтересна. Теперь со мной не разговаривали, потому что боялись. Это пугало и меня, в свою очередь. Я чувствовала эти косые осуждающие взгляды и ощущала себя как будто голой. Они так и делали – раздевали меня, но не буквально снимая одежду. Они стаскивали с меня телесную оболочку, чтобы понять, что у меня внутри. Но в силу своей некоторой ограниченности никогда бы не смогли докопаться до правды, а потому строили совершенно нелепые теории. Но все они в конечном итоге сходились в одно слово – фрик.
Я слышала его, когда проходила мимо скопления ребят в коридоре. Я слышала его в перешёптываниях на задних партах. Я видела его нацарапанном на своём шкафчике – сперва маркером, который я стёрла, затем гвоздём – надёжно и наверняка. Миссис Корбетт не вставала на мою сторону. Её настолько страшила вероятность потерять репутацию собственной школы, что она предпочла бы меня скорее запереть в этом самом железном шкафчике до экзаменов, чем пытаться защитить меня перед общественностью.