С одной стороны, меня это раздражало и обижало. С другой стороны, я была особенной, не такой как все. Дурная слава – это тоже слава. Меня не задирали и не толкали, не пытались унизить или пристать. Даже Дерек с Арманом, завидев меня, поворачивали в другой коридор, не желая связываться.
Я пугала людей. И это могло быть весёлым. Теперь я понимаю, что чувствовала, должно быть, Каролина, когда она была фриком – не такой, как другие жители города. Но она показала, что это может быть даже забавным. Дело было лишь в отношении к происходящему. Всё вокруг нужно воспринимать проще, чем я себе вообразила. Торонто слишком разросся, чтобы меня знала каждая собака, но в школе… в школе меня остерегались все.
К сожалению, это принесло и свои потери. Со мной перестали общаться Рита и Джесс. Сперва, конечно, они старались хотя бы просто отвечать на вопросы. Но я видела их притворство и жалость. Они уже не были моими подругами, им было некомфортно со мной, тогда я решила их отпустить. Было больно, но если не думать об одиночестве, то ничего такого не произошло. У меня всё ещё оставались друзья по переписке, на различных форумах в Фейсбуке – теперь я там зарегистрировалась и часто зависала без родительского контроля. А ещё я готовилась к экзаменам, почти всё время проводила за учёбой, повторяя пройденное и навёрстывая упущенное. Не потому, что так хочет мама, а потому что так хочу я.
***
И вот мы пришли к тому, с чего начались все мои воспоминания. Я пошла в десятый класс. После успешной сдачи экзаменов меня ждали солнечные тёплые каникулы у бабушки Роуз в Гримсби. Оттуда до Ниагарских водопадов и границы – рукой подать. Мы с бабушкой даже съездили туда пару раз и купались в озере Онтарио. Я чувствовала настоящую свободу и счастье. Исправно принимая таблетки, я не видела галлюцинаций. Каролина больше не собиралась возвращаться ко мне, чтобы омрачить моё счастье. Исчезла ли она навсегда или просто ушла в тень на время – сказать точно не мог никто, но пока терапия помогала, и я не собиралась её бросать ни в коем случае.
Но рано или поздно осень вступает в свои права. И вот сейчас я стою на вокзале с большим чемоданом на колёсиках, одетая уже в лёгкий жакет, спасающий от прохладного ветра, а редкие жёлтые и красные листья падают к носкам моих туфель пёстрым ковром. На часах 9:45. Мне предстоит ехать два с половиной дня до станции Эдмонтон, и провожают меня папа и доктор Кан. Мужчины стоят в стороне и ведут непринуждённую беседу. Я почти не слушаю их, наблюдая за возящимися в блестящей луже птицами. Мама не пришла меня проводить. Не знаю, может, она до сих пор разочарована тем, что я так… подвела её, оказавшись больной? Ведь моё заболевание делало меня неудобной, требовало особый подход.
— Твой дедушка был хорошим фермером, — сказала она в никуда накануне моего отъезда.
Был дождливый день и холодный, предупреждающий о раннем начале осени в этом году. Капли прочерчивали дорожки на запотевшем от домашнего тепла стекле. Мама сидела в кресле, поджав ноги под себя, подперев щёку тонкой рукой, и смотрела вдаль, на дорогу, где никто никогда не ездил, как и всегда. Сейчас она казалась мне маленькой и несчастной. Мне захотелось её обнять, приблизиться к ней. Прижаться к хлопковой ткани её рубашки. Каково это? Я почти забыла это ощущение, оно не кажется мне знакомым. Меня останавливает мамин голос, продолживший рассказ про дедушку Пола, которого я никогда не знала.
— А потом его нашли в деревянном ящике амбара. Он залез туда и запер себя внутри, а вокруг него лежала повально дюжина кроликов. — Мама прерывисто вздохнула и продолжила бесстрастно: — Он задушил их собственноручно и разложил в определённом знаке поклонения высшим силам. А потом залез в ящик и сидел там почти сутки.
— Он умер прямо там, в ящике?
Но мама словно не слышала мой вопрос, продолжая свой монолог:
— Кролики были нашим имуществом, он никому не навредил. Но его всё равно поместили в закрытую психиатрическую лечебницу. И мы с бабушкой остались одни. Часть территории и скотины, оставшихся в Гримсби, пришлось продать. Мама не справлялась в одиночестве. Уход за папой требовал больших денег. Какой он был плохой, когда я видела его в последний раз… Речь даже не о внешности, а о том, что он говорил. Бессвязные, бессмысленные предложения, набор слов и отдельных звуков. Шизофазия – так это называется. Для него, наверное, всё это имело смысл.
Я стояла, не зная, куда деть себя теперь. Почему мама никогда не рассказывала мне о дедушке раньше? Видимо, причина крылась в его душевной нестабильности.