Я сникла. Так мне было ещё труднее поймать того, кто пытался угрожать.
— А о каких рисунках идёт речь? Что за секрет ты хочешь сохранить втайне?
С Джесс и Ритой мы дружили уже год. Я верила, что им можно доверять.
— У меня есть подруга за пределами школы. Как у тебя есть Эми, Джесс. Вот Каролина настолько же непохожа на меня, как и вы с ней. — После этой фразы Джесс фыркнула и принялась нервно теребить рыжие волосы. — Я иногда рисую её в альбомах и тетрадях. А ещё… ну, бывают скетчи парней и не только. Ума не приложу, кто мог это увидеть.
— Погоди-погоди, ну так даже если кто-то и увидел, то что с того? Ты рисуешь портреты подруги. Это нормально, разве нет?
— А вдруг кто-то подумает, что я лесбиянка? Начнётся буллинг? Меня никогда не буллили, понимаете. Ни в одной школе. А Монткрест – это школа, в которой я хочу остаться на подольше. Если меня начнут буллить ещё и в школе – я просто не вынесу, мне придётся опять менять школу. Мать меня убьёт, скажет, что я сама во всём виновата. Это невыносимо!
Рита приобняла меня за плечи, заставляя остановиться. Оказывается, пока я погрузилась в эмоциональный рассказ, то принялась ходить взад-вперёд по классу от окна до двери.
— Ты параноишь, — сказала Джесс. — Это абсурд – считать кого-то представителем нетрадиционной ориентации из-за рисунков в тетради.
— Но ведь записку написали не просто так. Кто-то или хотел предупредить, или угрожает мне.
— А знаешь, что? — предложила Рита. — Давай выберем выжидательную тактику. Мы не знаем кто это, но если у обидчика есть какой-то план, то он объявится рано или поздно. Даже если кто-то будет пытаться тебя публично осмеять, мы тебя в обиду не дадим, Бет.
— Да, мы сделаем всё, чтобы защитить тебя от этого урода!
***
Я показала записку доктору Кану. Это была наша последняя встреча перед Рождеством. Сеанс начался с поздравления друг друга. Доктор Кан придвинул ко мне небольшую плетёную корзинку с ручкой, где лежали сладости: пряники, карамель на палочке в виде животных, безе, пастила.
— Это тебе скромный подарок на Рождество.
— О-о-о, — только и смогла вымолвить я. В этом стоне отразились и мой восторг – мне никогда не делали подарки посторонние взрослые люди-не родственники – и моё разочарование от того, что я всё-таки не могу это принять.
— Спасибо, конечно, но…
— Ты не можешь брать еду из рук незнакомых мужчин. Но эти сладости делала моя внучка, она твоя ровесница. Может быть, тебе будет так легче принять подарок?
Я обожаю сладкое. Не только, потому что вкусно, но и потому что запретно. Мама строго ограничивала количество сахара, поступающее в мой организм. Наверное, отчасти, это было мудро: моё питание оставалось чистым без всевозможных вредностей, да и фигура была неплохой. Может быть, если бы я ела сахар в немереном количестве, то была бы пухленькой. Как минимум.
Но если мне дарили подарки, как вот сейчас, на Рождество или День Рождения, ведь родственники всегда хотели меня порадовать и побаловать. То я могла тайком от мамы съесть буквально всю коробку зефира, огромную плитку шоколада или даже две. Мне безумно нравился вкус, но прятать в комнате конфеты я никак не могла – мама находила и выбрасывала, утверждая, что это мусор и «нездоровые пищевые привычки». Устрашала меня гастритом, язвой, заворотом кишок – чуть ли не чёрной смертью, если я буду есть шоколад.
— Ты что, хочешь быть похожа на всех этих прыщавых уродцев? Взгляни на меня, свою маму, видишь эту идеальную кожу в пятьдесят лет? Это потому что я тщательно слежу за питанием. Такой подход должен воспитываться с детства. Все эти мимолётные радости – конфетки, шоколадочки – не стоят того, чтобы потом увидеть в отражении зеркала морщинистую бабку в двадцать лет.
В общем, я это любила, но мне мешали свободно есть разную вкуснятину два страха: страх стать некрасивой и страх перед мамой. И неизвестно, какой из двух был сильнее. Признаться в этом психологу было трудно, но я всё же сделала это. Доктор Кан задумчиво покачал головой, но корзинку не убрал.
— Конечно, если съесть за раз все эти десерты, может стать плохо желудку. Но никто ведь не заставляет поступать именно так. Ты можешь растянуть удовольствие.
— Но как же моя мама? Я не смогу прятать от неё – она найдёт.
— Прямо скажешь, что от меня, — доктор Кан улыбнулся. — Думаю, она не станет возражать.
Почему доктор Кан был в этом так уверен? Мой взгляд зацепился за разноцветную леденечную палочку. Я ела такую лишь однажды, когда мне было года четыре. С тех пор прошло десять лет, и я уже не была уверена, что помнила вкус.