— Я просто общалась с подругами.
— У тебя нет… подруг, — она закрыла глаза. — Я ясно выражают? Нет. Подруг. Никаких. В твоём возрасте я ещё играла в куклы.
— Я тоже играю…
— А надо думать об учёбе, барышня! Кем ты возомнила себя? Нужно уже сейчас беспокоиться о будущем? Разве ты не видишь, что эти девочки не стоят и горки фасоли[1]?
— Мама, какая к чёрту фасоль? Они же люди!
Щека распалялась диким огнём. Искорки играючи окутали меня со всех сторон хороводом. Я закусила губу от обиды и боли, пока мама спешно доставала спиртовую салфетку и прижала её к моему лицу, будто это могло как-то облегчить состояние. А ведь со стороны могло показаться, будто она помогает оттереть грязь с кожи – будь то капелька краски или арахисовая паста с завтрака. Сама забота.
— Выбирай выражения! Не смей упоминать лукавого. Он услышит и придёт к тебе. Не приведи Господь!
Она перекрестилась, одновременно распрямляясь и устремляя взор к небу. Добродетельная верующая женщина.
— Ну, придёт и придёт – что случится-то?
— Как ты смеешь такое говорить? — Она снова вцепилась в меня своим новым маникюром и затрясла. — Бог накажет тебя, сильно накажет за связь с демоном-искусителем. Заберёт тебя в Ад…
Я увидела, как в уголках глаз её блеснули слезинки, и в голове промелькнула крамольная мысль, что я очень хочу попасть в ад к чертям, если это так сильно пугает мою матушку.
[1]«it won't amount to a hill of beans» - аналог русской поговорки «выеденного яйца не стоит».
Глава XVII. Рождество
Двадцать четвёртого декабря наконец-то выпал снег. Припорошил тоненьким слоем дорожки и оголившиеся кустики в саду. Покрыл деревья лёгким белоснежным налётом, словно лёгкой пуховой пылью.
Я люблю снег. Он вдыхает в мрачные пейзажи мотивы свежести. И сулит обновление, свежесть. Стирает старые следы, давая шанс начать всё с начала, с нового листа. Особенно приятно получить такой подарок природы перед зимними каникулами.
Я сидела дома и наконец-то могла позволить себе расслабиться хотя бы пару дней без всяких школьных и внешкольных занятий. Всё-таки репетиторы – тоже люди, которые хотели отдыхать и проводить время с семьёй. Так что у нас с мамой теперь были вечера, посвящённые настольным играм, фильмам и вязанию. На самом деле, вязание мне сперва не нравилось, но когда я поняла, что из пряжи можно делать не только одежду, то мне даже, что называется, зашло. Я стала делать игрушки. Мама лишь фыркала, смотря на куцых и кривых котят, медвежат, щенят и прочую живность. Говорила, что лучше вязать носки и шарфы.
— Хоть в хозяйстве пригодится! Отправить подарочек тёте Мардж или бабушке.
Лучше всего у меня получилась тёмно-зелёная змея. Она была почти в метр длиной, с торчащим из приоткрытой пасти красным язычком-ленточкой. Единственное, что я не смогла сделать ей зубы – не умела. Когда я доделала её, то положила с собой рядом на кровать и спала с ней каждую ночь по соседству. Теперь мне даже нравилась мысль о том, что со мной рядом на второй половине кто-то спит. У меня были и другие большие игрушки, но от змеи с глазами разного размера веяло теплом и любовью. Я чувствовала, что вложила в эту игрушку часть своей души – не меньше.
На Рождество мне подарили очередное бальное платье. Это была традиция – надеть новый подарок на следующее Рождество. Сколько себя помню – так всё и было. Потом в течение года я вырастала и больше никогда не надевала это же платье второй раз. Однажды я, конечно, расти перестану, и может быть тогда, платья станут оставаться в моём гардеробе на срок подольше.
Это было белым с рукавами, расшитыми золотой нитью. Но что необычно – спина была открытой вплоть до крестца, и когда я надела его, то почувствовала мурашки вдоль позвоночника от холода. Необычные ощущения для меня в одежде от родителей.
Папа подарил к платью жемчужные серёжки и туфли в тон. Также я обнаружила уже привычный набор средств для душа, открытку с пожеланиями и несколько коробочек от тётушек и бабушки. Свитер с котятами малинового цвета, чайный сервиз, семена для мини-фермы на подоконнике (при том, что самой фермы у меня не было), настольная лампа, кулинарная книга, ободки для волос – и ещё куча всякой всячины, которая дарилась зачастую не всегда конкретно мне.
Маме, кстати, пришлось показать корзинку со сладостями от доктора Кана. На удивление, она ничего не сказала. Ни плохого, ни хорошего. Просто спрятала в шкаф, пробормотав, что оставит это для праздничного ужина. Но я знала, что вряд ли я увижу эти конфеты и пряники даже на Рождество, поэтому заранее припрятала себе часть, распихав по разным ящикам комода. Вряд ли Доре, нашей служанке, придёт в голову ковыряться в моём нижнем белье или носках. По крайней мере, я на это надеялась.