Дальше пошли стандартные тесты: показал мне пару картинок, вопросы на память, на счёт, на знания идиом и пословиц. Ничего особенного – всё как тогда, в больнице.
— Говорят, у тебя сотрясение было месяц назад. Из-за чего?
— Из-за мамы, — на автомате буркнула я и тут же прикрыла рот рукой.
— Толкнула тебя, и ты упала на что-то твёрдое? — понимающе спросил врач.
— Не… не… не хочу об этом.
— Как скажешь. Ты помнишь лекарства, которые пила там?
— Названия не скажу. Улучшали кровоснабжение и сон.
— До этого в обморок падала?
— Нет.
— А твоя балетмейстер говорит, что да.
— Я тогда… специально его вызвала, чтобы с мальчиком в кафе встретиться.
Наверное, я слишком долго хранила все свои тайны, и теперь это всё вылилось наружу, а может, просто устала и хотела уже оказаться дома.
— Понимаю. Подростковые годы, гормоны бурлят. Маме я ничего не скажу, у нас принцип анонимности при беседе с пациентом учитывается при любых условиях. Ну так что, вспомнила свои сны? Может, летала куда-то? На другую планету в созвездие Стрельца? Или с тем мальчиком на свидании была?
Он дружелюбно улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, и я рассмеялась. Ну какой же бред!
— Что ж, Элизабет, мне с тобой всё ясно, — он закрыл блокнотик, — спасибо за дружелюбную беседу и контактность. С мамой я твоей побеседую, но не волнуйся – не по поводу твоих слов, можешь сама послушать, чтобы убедиться. Я всего лишь дам ей рецепты на необходимые тебе лекарства. Думаю, тебе нужно было продолжить пить то, что тебе давали в больнице, Элизабет. Травма головы – это не шутки.
Глава XXXII. Актриса
Конечно, я не сказала ему, что сама отменила себе все препараты и просто прятала их. Мама очень удивилась, когда приехала. Хотела на меня наорать, не обнаружив дома, но увидела эту всю толкучку у медпункта и стала шёлковой. С тревогой выслушала всё то, что ей рассказывал доктор Эндерсон – я их диалог не слушала, просто сидела на диване у охраны и пила воду из кулера.
Конечно, я никому не рассказала про Худо Осмона и где именно я побывала. Ведь я-то понимала, что никто из взрослых меня не поймёт, ведь они обычные. Абсолютно обычные люди, которые не понимают, что в мир могут вмешиваться высшие силы, контакт с которыми доступен, увы, не каждому. Мне их было даже жаль.
Хотя мама могла быть в курсе. Но признаться ей – подписать смертный приговор.
На ужин меня ждали стакан апельсинового сока и горсть разноцветных таблеток.
— Пей при мне, — улыбнулась мама, скрестив руки на груди.
— Я не голодна.
— Что ты придуриваешься? Это таблетки! Пей живо, кому сказала.
Ладно, хуже не станет, верно? Я не превращусь в овощ за один раз. В больнице мне было нормально. Правда, дозы были поменьше.
Я по очереди заглотила все таблетки, осушив заодно стакан сока до самого дна. В животе забулькало, и я скривилась, вспомнив, что ничего не ела с завтрака. Со своим внезапным сном я пропустила обед.
— А теперь ты идёшь спать, бессовестная гулёна!
Я уже хотела встать, но замерла как вкопанная.
Она знает.
Она знает.
Я уставилась на неё, чувствуя, как дрожит нижняя губа. Выражение лица у матери было торжествующим.
— Ты не спала всю ночь – где-то шлялась. И наследила уличными ботинками в комнате. Убираться-то ты не приучена, барышня. — Я молчала. Так по-дурацки раскрыться мне было даже стыдно. — А теперь мы разыгрываем сцену с обмороком в школе – всё что угодно, лишь бы не учиться! Мне тебя что, в комнате запирать и совсем никуда не пускать? Решётки на окна повесить?
Я молчала, чтобы не разозлить её ещё больше. Но внезапно почувствовала прилив смелости и, когда мама со вздохом убрала мой стакан в посудомоечную машину, ровным голосом спросила:
— А где шлялась ты?
— Что-о?
— Я спрашиваю. Где. Ты. Шлялась. Когда миссис Рэншоу тебе пыталась дозвониться? Я упала в обморок где-то в десять утра, и всё это время ты была недоступна. Почему к трём не приехал Мартин забрать меня? А если приехал, то куда делся – я не видела его сегодня в школе.
Настала очередь матери исступлённо уставиться на меня, глупо хлопая ресницами. Она знает. Но я тоже знаю. Мы по разные стороны этой войны.
Жена миллионера – удобное прикрытие для преступлений. Она может проворачивать, что угодно, просто раздавая всем взятки налево и направо.
Мама, не проронив ни слова, берёт стакан и отправляет его в посудомойку. «Ужин» закончен. Разговор тоже. Я встаю из-за стола и ухожу, чувствуя её пристальный взгляд спиной и затылком. Пусть смотрит – мне всё равно. Я не доверяю этой женщине и не собираюсь участвовать в её плане, какой бы он ни был.