Я уселась на пол, обхватив колени руками. Внезапно не осталось никаких сил – ни бороться, ни сопротивляться. Я думала, что «особенность» сделает меня сильнее, неуязвимее. Но мама всегда на шаг впереди. Мне никогда не сбежать из этого капкана.
Из окна повеяло ветром, колыхнув в очередной раз настрадавшиеся жалюзи. Я повернула голову, устремляя взгляд в светлую полоску снега за окном. Последний рывок. Последний.
Стараясь издавать как можно меньше звуков, я заползла на подоконник. Оказалось немного выше, чем мне казалось в первый раз. И не было Итана, который мог бы помочь мне спуститься. Но внизу был сугроб, и я прыгнула прямо в него. Морозная влага обожгла лицо, забилась под воротник, рукава и ссыпалась в ботинки. Я встала, отряхнулась и спокойно пошла, слегка покачиваясь в противоположную от припаркованной машины сторону.
— Вот она! — услышала я крик позади. И не медля ни секунды припустила, что было духу в сторону дороги. Мне было плевать, куда я бегу, главное – оторваться от полиции.
Хотя кого я обманываю? У них же транспорт.
Уже спустя пару минут я выдохлась, а меня затаскивали под локти прямо на заднее сидение полицейской машины. Я орала, как ненормальная, пыталась вырываться, хотя и понимала, что всё тщетно.
И когда захлопнулась дверь, то поняла – это конец. Я больше никогда не смогу очутиться на свободе.
Глава XXXVI. Спасение и смерть
Вопреки моим ожиданиям спустя час машина приблизилась к белеющему фасаду Монткреста. На школьном дворе по струнке выстроились учителя во главе с директрисой, ученики всех классов за исключением начальных. Это выглядело так, словно они ожидают приезда мэра, ну, или на худой конец какой-нибудь Аврил Лавин. Когда я вышла из машины, то на всякий случай даже оглянулась – вдруг правда звезда какая-нибудь приехала и всё это собрание не в мою честь.
Однако все стояли такие серьёзные в своих разноцветных пальто и куртках, вперив в меня свои внимательные, обеспокоенные взгляды. И никто не проронил ни слова. Всё казалось мне настолько абсурдным и комичным, что я невольно засмеялась, за что тут же получила незаметный подзатылок от мамочки.
Эрин Корбетт возвышалась на ступенях школы, скрестив руки на груди, и в ожидании, когда мы приблизимся, нетерпеливо стучала носком лакированной туфли. Кто носит туфли в такую снежную погоду? Впрочем, возможно, ей было лень переодеваться. Директриса – тоже человек, к сожалению.
— У тебя есть хоть какие-то оправдания своему поведению? — тихо спросила миссис Корбетт.
Я промолчала, с вызовом принимая взгляд её внимательных серых глаз. Она не узнает. Я ей ничего не расскажу. Не выдам Итана, что бы ни случилось.
Мама вздохнула, театрально закатила глаза и сложила руки в молельном жесте. Только я знаю, что эта «праведница» последний раз в церкви-то была на собственном венчании. Зато строит из себя саму порядочность и добродетель. Страдалица мира. Но мы – альянс миротворцев – знаем, что ты из себя представляешь на самом деле.
Меня затолкали в школу, не дав сбежать. Впрочем, я и не особо сопротивлялась. Не видела смысла: кругом полиция, другие люди. Да и куда бежать?
Мама остановилась, как вкопанная, очутившись в коридоре со шкафчиками. Сперва я не поняла, почему, а потом вдруг вспомнила: ну, конечно, никто и не подумал срывать позорные рисунки. Я увидела, как её всю затрясло и смутилась искренне впервые за долгое время. Мне никогда не было стыдно за своё поведение перед мамой, ведь обычно я права, а она – нет, она позволяет себе слишком многое. Теперь мы поменялись позициями.
Захотелось провалиться сквозь бетонный пол. И там и остаться. Пусть меня зальют, построят на моих останках новый фундамент. И никто не узнает, что случилось.
Больше всего я не хотела, чтобы мама увидела эти рисунки. Но кому стоило бы позаботиться об этом, как не мне? А я – дурочка – кинула обидку на директрису и мальчиков, совершенно не думая о том, что улики надо уничтожить или хотя бы скрыть. Теперь всё это эротичное великолепие могли лицезреть не только работники и учащиеся Монткреста, но и копы, а также матушка. За этот факт мне было очень стыдно.
— Это что такое… — срывающимся шёпотом спрашивала она. Мама бросилась к одному из рисунков, провела дрожащей рукой по давно высохшей акварели. Затем в ярости сорвала, скомкала, бросила на пол и принялась топтать, топтать своими сапожками так яростно, словно хотела превратить бумажку в пыль. Я зажмурилась. Мне было так больно, словно топтали моё сердце.
В каждый из рисунков я вкладывала часть своих эмоций и, не побоюсь сказать, своей души. Каждая работа уникальна и неповторима, связана с конкретным переживанием и определённым периодом моей жизни. Это как дневник воспоминаний без слов. А сейчас эти воспоминания медленно и мучительно умирали под острыми каблуками самого дорогого, но по иронии, самого ненавистного мне человека.