Мама, смотревшая на доктора Мелани снизу вверх, сама казалась нерешительной маленькой девочкой. Дрожащей рукой она взяла бумажки и уставилась на них покрасневшими глазами. Она читала довольно долго, если вообще занималась именно этим, а не просто смотрела на расплывающиеся в слезах буквы перед собой. А доктор Мелани нависла над ней, словно коршун над добычей. И вдруг не выдержал папа:
— Что ты тянешь? Подписывай и всё.
— Но как же… оставить её здесь…
— Не волнуйтесь, миссис Харпс, — Мелани опустила свою руку на плечо мамы, — о ней позаботятся. У нас лучшее психиатрическое отделение в городе.
— Нет, ну если ты не хочешь, — сказал папа, — то мы подыщем частную клинику. Деньги позволяют. Индивидуальная палата, охрана – всё, что захочешь.
— Здесь Элизабет тоже поместят в индивидуальную палату из-за специфики клинической картины. И наблюдать за ней будут круглые сутки. Не стоит переживать.
Мама снова всхлипнула. Ручка безвольно выпала у неё из рук и покатилась по полу под кресла. Папа нагнулся, в полной тишине поднял её, затем аккуратно забрал у мамы бумажки и поставил свою роспись.
В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Я потеряла что-то важное. Реальность ускользала стремительно. Я вдруг оказалась в длинном туннеле и поехала в дребезжащей вагонетке, отдаляясь всё дальше и дальше от родителей. Мне стало трудно дышать. Почти невозможно. Мне нужно было спрыгнуть с неё, возразить, закричать: «Нет, остановитесь». Но вместо этого я стояла, набрав в рот воды, наблюдая за тем, как отец передаёт добровольное согласие врачам. Мама продолжала плакать навзрыд, зайдясь ещё пуще.
Я не понимала, как это произошло. Как к этому вообще пришли? Почему? Я ведь сказала правду.
Доктор Кан предложил выйти в коридор, пока с родителями обсуждали формальные вопросы. Я уже не была так уверена в том, что он на моей стороне. Дверь закрылась и мы оказались в белом коридоре с единственной лестницей наверх и вниз. Никаких лифтов. Отделение, где не бывает больных. По крайней мере, в тяжелом состоянии. Почему же я слышала скрип каталки? Откуда? Может, я и вправду сумасшедшая.
Я прислонилась к стене щекой. Доктор Кан пригладил свои длинные волосы, видимо, в ожидании моей истерики. Но я молчала. Чувствовала себя слишком уставшей, слишком выжатой, чтобы возражать. Теперь стало совсем всё равно. Какой вообще смысл бороться, если моя жизнь мне не принадлежит? И никогда не принадлежала.
— Тебе не стоит волноваться. Пребывание в психиатрическом отделении не отличается, на самом деле, от любого другого, — жалкая попытка подбодрить. Тяжёлый вздох с моей стороны. — Ты уже лежала в больнице, когда получила травму. Здесь будет так же и даже чуточку свободнее. Тебя никто не будет держать в комнате с мягкими стенами в смирительной рубашке, как ты можешь себе это представлять.
— Я вообще никак это не представляла, — я пожала плечами. — Зачем мне представлять то, что не должно было случиться?
— Ты относишь себя к видящим, — мужчина кивнул. — Видишь знаки, поэтому думала, что и свою судьбу можешь предсказать. Но вспомни, было ли хоть раз такое, что ты видела знаки, относящиеся к себе? Это всегда были другие люди.
А ведь он прав. Я ни разу не видела знаков, которые могли предсказать моё поведение и мою жизнь. Я могла лишь чувствовать угрозу от других людей, чтобы её предотвратить. Но что со мной в итоге случиться – увидеть не могла.
— Система и логика важна во всём. — Я увидела смешливые лучики в уголках его глаз. — Даже если эту логику не видит никто другой. У тебя, Элизабет, логика присутствует.
— Да, как там сказал этот толстяк… систематизированный бред? — у меня вырвался истерический смешок. Я уже не была уверена в том, что история, которую я рассказала врачам, мне не приснилась. Какая же я дура!
— Толстяка зовут доктор Честер Роуботтом, он заведующий отделением.
— Я думала, что заведующий – старец.
— Нет, старец – это доктор медицинских наук, приглашённый на сегодняшний слёт.
— Смотрели на меня, как в зоопарке.
— Только для того, чтобы понять, что с тобой, Элизабет. Я первый заметил, что некоторые факты твоей… м-м-м, истории, не сходятся. Твоя мама очень мудро поступила, послушав тётушку Мардж, которая порекомендовала меня. У тебя был онейроид.
— Что это?
— Это такой синдром, характеризующийся помрачнением сознания, сопровождающийся фантастическими, сновидными видениями.
Я не отвечала. Что мне было отвечать, если я не понимала, что он имеет в виду?
— Ты же не думаешь всерьёз, что ты мать всех тех детей из цветов? Это невозможно физически. Противоречит любым законам мира.