— Я... я... блядь. — Я тяжело выдыхаю и признаю правду. — Мне конец.
Тихим голосом Аксель говорит: — Ты не можешь говорить серьезно.
— В том-то и дело. Я серьезен.
— Она гражданка.
— Ни хрена. Это ничего не меняет.
— И она работает на тебя.
— Это тоже ничего не меняет.
— Чушь собачья. Если она тебе действительно небезразлична, уходи. Мы никогда не будем жить в домике с белым заборчиком. Не мы.
Я знаю это, но я достаточно отчаялся, чтобы спорить.
— Почему это обязательно должен быть белый забор? Почему это не может быть что-то другое? Почему это не может быть похоже на какую-нибудь версию «Гордости и предубеждения» Уэса Крейвена, где мистер Дарси убивает людей, а не насмехается над ними, а Элизабет Беннет перемалывает кости и использует их для удобрения своих роз?
— Послушай себя. Я бы истерически смеялся, если бы знал, что это не шутка.
— Ты британец. Ты не делаешь ничего истеричного. Максимум, на что ты способен, — это язвительный ответ.
— Ты так говоришь, будто хороший язвительный ответ — это не искусство.
— Помоги мне, Аксель. Мне нужна помощь, и она нужна сейчас, потому что я в десяти секундах от того, чтобы пойти в другую комнату, разбудить ее и попросить выйти за меня замуж.
— Черт возьми. Как давно ты знаешь эту девушку, четыре минуты?
— Четыре минуты могут стать целой жизнью с правильным человеком.
— Ты сумасшедший.
— Нет, я влюблен.
— Это же самое.
Я думаю о Флорентино из той несчастной книги «Любовь во время холеры», о том, как он пятьдесят лет тосковал по Фермине, прежде чем они наконец встретились, и жалею, что так и не научился читать.
— У Киллиана Блэка есть жена. Почему я не могу?
Голос Акселя становится резким.
— Ты не Киллиан Блэк.
— Я никто. В этом-то и смысл. Если самый опасный человек на планете может пустить корни, значит, есть надежда и для остальных.
— Мы с тобой не можем пустить корни, потому что отравим почву.
Я морщусь, глядя на телефон.
— Мы не так уж плохи.
— Я с тобой не согласен, любовничек, но давай поиграем в эту игру. Ты надеваешь ей кольцо на палец, она переезжает к тебе, вы играете в семью. Что будет, когда она проснется посреди ночи, а тебя не будет, а потом ты войдешь в дверь с кровью на руках? Думаешь, она не побежит так быстро, как только сможет? Потому что именно это и произойдет. Ты только настраиваешь всех на разбитое сердце. И тюремный срок для тебя, когда она обратится в полицию.
— Она не убежит и не обратится в полицию.
Аксель насмехается.
— Это надежда, а не логика.
— Нет, это опыт.
На этот раз его молчание ошеломляет.
— Она знает?
— Никаких подробностей, но достаточно, чтобы понять, что она имеет дело не с Мэри Поппинс.
Снова ошеломленное молчание.
— Ты хочешь сказать, что эта птичка не против?
— Она сказала мне, что считает все мои разбитые части прекрасными.
— Чушь!
— Клянусь Богом.
— Ты все выдумал!
— Она так и сказала, Аксель. Дословно.
Он фыркает то ли с недоверием, то ли с отвращением.
— Значит, она такая же сумасшедшая, как и ты!
— Потом она накормила меня стейком из своих пальцев и сказала, что если моим монстрам когда-нибудь понадобится дом, то он у нас есть.
— Христос на крекере!
Меня поражает его крик. Аксель никогда не повышает голос. Самое близкое к потере самообладания, что я видел, — это когда в кафе ему подали зеленый чай вместо Earl Grey. Его презрительный взгляд был настолько ядовитым, что бедная девушка чуть не разрыдалась.
— Таким взвинченным я тебя еще никогда не слышал.
— Мне никогда раньше не приходилось иметь дело с таким количеством безумия. И это о чем-то говорит, учитывая, что я пять лет проработал в психиатрической больнице.
— Ты работал в психиатрической больнице?
— Почему ты так удивлен?
— Ты сын дворянина. Какой аристократ позволит своему сыну работать в психушке?
— Ну, я же не спрашивал разрешения, черт возьми?
— Не нужно кричать.
Раздается какое-то невнятное бормотание, затем Аксель возвращается на линию более собранным.
— Послушай. Если ты думаешь, что у тебя с «Маленькой мисс Солнечный свет» есть шанс, то ты сошел с ума, но я не стану разрушать столь веселые взаимные иллюзии. Ты можешь сделать это сам.
В моей груди расцветает надежда.
— То есть ты хочешь сказать, что я должен продолжать с ней встречаться?
В его вздохе — многовековое британское презрение к глупости.
— Ты — придурок.
— Согласен. Прежде чем ты бросишь трубку, мне нужно кое-кого найти.
— Слава Богу, мы вернулись в реальный мир. Как его имя?