И все бы не беда, если бы не хмель, бродивший во многих лихих головах. Кое-где уже началась поножовщина, а уж оплеухи и зуботычины сыпались в толпе градом. Прежде в Киеве таких вече не бывало. Никому еще не приходило на ум подпаивать народ перед собранием, как это сделали воеводы.
Будучи соплеменником и даже дальним родичем Свенхильда, Ясмуд ясно понимал его расчет. Захват власти был в крови у выходцев из варяжских земель. Долгое время они могли служить хозяину верой и правдой, но, почувствовав слабину, тут же выходили из повиновения. Если слабый не способен оказать сопротивление, то нужно без жалости отнимать у него все, чем он владеет, – кусок хлеба, монеты, женщин, власть. Получив же достойный отпор, варяги унимались. Они уважали силу и только ее. Взывать к их совести было так же бесполезно, как зайцу жалобно кричать в когтях рыси.
Пока Свенхильд, заслонив собой Ольгу, пытался снова завладеть вниманием расходившейся толпы, Ясмуд внезапно понял, что делать. Озарение было подобно яркому свету, зажегшемуся в темноте. Одновременно с этим Ясмуд ощутил необычный подъем и стал почти невесомым, точно готовый взлететь пузырь, наполненный горячим воздухом.
Толпе сейчас плевать на то, кто возьмет власть в Киеве, – ей нужны только две вещи: зрелище, чтобы было на что посмотреть и что вспомнить, а еще обещание сытой спокойной жизни. Кто сумеет дать это толпе, тот и окажется в центре внимания.
Сперва зрелище. Нужно привлечь к себе внимание.
Сделав несколько быстрых, решительных шагов вперед, Ясмуд толкнул Свенхильда плечом с такой силой, что воеводу понесло в сторону.
– Рехнулся! – рявкнул он. – Башку снесу!
Выхваченный из ножен меч ударился с лязгом о другой, вовремя вскинутый вверх. Казалось, стальной звук был совсем негромок, однако людские уши тотчас уловили его, и все взоры обратились на помост. Никак там рубятся? Ого! Вот это потеха! Гляди, гляди, честной народ!
– Остынь, – сказал воеводе Ясмуд. – Пока твои дружинники поднимутся, я тебя дважды зарублю.
Свенхильд был еще не слишком стар и совсем не дряхл, однако давно не упражнялся с мечом, призывая заниматься этим других. Его ратники вопросительно смотрели на него снизу, да только они были зажаты в толпе так плотно, что и руки поднять не могли.
– Убери меч, воевода, – предложил Ясмуд. – Не хочешь ведь, чтобы люди услышали правду о том, как ты князя оставил. После этого сразу почета лишишься, предателем прослывешь. Не веришь? Испытаем судьбу?
Выругавшись, Свенхильд бросил меч в ножны. Зная, что убивать прилюдно в спину его не станут, Ясмуд обратился к нетерпеливо глядящей на него толпе.
– Кияне! – выкрикнул он. – Братья! Нет в мире людей разумнее и справедливее, чем вы.
– А-а-а-а-а-а! – согласно отозвалась площадь. – У-у-у-у-у-у! О-о-о-о-о-о!
Ясмуд не слышал слов, только общий хор голосов и эмоции, которые их переполняли. Он по-прежнему чувствовал себя окрыленным, им словно бы руководил кто-то свыше. Фразы складывались сами собой, движения были выверены и правильны, ум холоден, сердце горячо и огромно – оно едва умещалось в груди.
– Тут вам говорили, что власть следует сыну Игореву отдать, – продолжал Ясмуд, глядя по сторонам и дивясь непривычной чистоте и силе своего голоса. – Отдавайте, коли войны и смуты хотите. Кому не жаль домов, семьи и хозяйства, тот голосуй за них. – Не оборачиваясь, он небрежно ткнул пальцем через плечо, точно отгадав, где стоит сейчас Свенхильд со своими товарищами. – А кто хочет благоденствия, лада, сытости и покоя, те пусть за Ольгу выскажутся.
Он сделал передышку, переводя взор из стороны в сторону таким образом, что люди могли подумать, будто он различает в толпе каждого и каждому заглядывает в глаза. Потом набрал полную грудь воздуха и уже не просто заговорил, а закричал на пределе натянувшихся шейных жил:
– Она вдова! Она мужа потеряла, как потеряли многие из вас своих сынов, братьев и кормильцев. Ей и меч в руки. Кто отомстит, если не она? Кто, я спрашиваю?
– А-а-а-а-а-а! – согласились внизу. – О-о-о-о-о! Э-э-э-э-э-э!
– Ольга – наша княгиня, ей с древлянами разбираться!..
– А-а-а-а-а-а!
– Сыночку ее расти и ума-разума набираться!..
– У-у-у-у-у-у!
– А вам, кияне, своих детей растить, ремесленничать, в землю семя бросать…
Если бы кто попросил Ясмуда повторить все то, что он наговорил жадно внимающему народу, он бы ни словечка не припомнил. Предложи ему произнести без запинки еще одну столь же гладкую речь, он бы не взялся. Но в тот момент его несло. Он летел. Парил над жадно внимающей толпой.