Мороз стоял трескучий. Конские попоны, бороды и брови дружинников покрылись инеем. Ни птиц, ни зверей на белой равнине, а заезжаешь в лес – молчаливые сосны высятся, так плотно облепленные снегом, что похожи на сторожевые башни или скалы.
В начале пути Святослав отмалчивался, потому что дулся на мать.
– Она меня прогнала, – буркнул он, когда Ясмуд попытался его расшевелить.
– Не тебя одного, – сказал Ясмуд.
– И тебя тоже?
Василиса изо всех сил притворялась, будто спит и совсем не прислушивается к разговору.
В своей шубе с поднятым воротником она походила на бурую медведицу в берлоге. Пар от ее дыхания кудрявился и клубился.
– У княгини сейчас много дел важных, – пояснил Ясмуд. – Мы ей мешаем.
Не удовлетворенный таким объяснением, мальчик отвернулся и больше не задавал вопросов на больную тему. Но было видно, что он затаил в душе не только обиду, но и гнев. Мать прогнала его. Эта мысль засела в душе занозой и не давала Святославу покоя до самой смерти.
Ясмуд был взрослым мужчиной, успевшим забыть, какими болезненными бывают детские переживания. Кроме того, он слишком тяжело переносил разлуку с Ольгой, чтобы чувствовать чужую боль.
Он понимал, что его любовь никогда не получит ответа. Ольга не приблизит его к себе, чтобы не бросить тень на свое княжеское достоинство. Кроме того, она заявила, что ждет сватов от Мала. Возможно, она успела встретиться с послом древлян. Этот брак будет невыносим для нее, как для женщины, но крайне выгоден для правительницы Руси. Вражда между древлянами и русами закончится. Кто такой Ясмуд, чтобы желать иного? Что значат его чувства в сравнении с судьбами целых народов?
Поглощенный своими невеселыми размышлениями, он не заметил, как задремал. Монотонный перестук копыт, пофыркивание коней и скрип полозьев слились в одну бесконечную мелодию. Ясмуду снилось что-то смутное, неясное, тягостное. И вдруг в этой сонной мути вспыхнул яркий свет и громкий голос произнес:
– Проснись! Проснись, Ясмуд.
Он открыл глаза, бодрый и свежий, как будто и не клевал только что носом. Оказалось, что его разбудил десятник, – склонившись из седла, он заглядывал под полог.
– На дороге человек лежит, – доложил он.
– Замерз? – спросил Ясмуд.
– Шут его знает.
– Так поглядите.
– А вдруг засада? – сказал десятник. – Лихие люди на выдумку хитры. Бросят на дорогу человека или дерево, а сами ждут, пока обоз станет.
– Давай вдвоем поглядим, – предложил Ясмуд, выбираясь на дорогу.
– Что там? – спросил Святослав, сонно моргая.
– Ничего страшного, княжич. Сейчас поглядим.
День клонился к вечеру. Небо розовело над синими елями, укрытыми голубым снегом. Ясмуд, держась за меч под плащом, зашагал к неподвижной фигуре. Десятник следовал чуть позади, зорко вглядываясь в сугробы на обочинах.
– Снег по бокам не истоптан, – отметил он негромко. – Но ты все равно будь начеку, Ясмуд. Крикну падать – падай. Мои ратники луки наготове держат.
Опасения оказались напрасны. Это действительно был одинокий путник, свалившийся от голода или холода. Одежда на нем – явно не для таких морозов: рваная накидка поверх зипуна, собачий треух да стоптанные войлочные чуни. Лет ему было тридцать с небольшим, лицо цветом почти сравнялось со снегом, на котором он пролежал неизвестно как долго. Рядом валялась дорожная сума.
– Можно ехать, – сказал десятник с облегчением.
– Да ты что? – возмутился Ясмуд. – А его замерзать бросим?
– Таких сейчас полно на дорогах. Станем всех подбирать?
– Всех не всех, а этого прихватим. Место есть.
– Окстись, Ясмуд. Он в тепле так развоняется, что только держись. Княжичу это не понравится.
– Я с ним на последних санях поеду. Бери сумку.
Не слушая возражений десятника, Ясмуд просунул руки под окоченевшее тело и поднял. Ноша оказалась не тяжелой. Видать, путник давно уже маковой росинки во рту не держал.
Он очнулся, когда Ясмуд, зачерпнувший рукавицей снега, растер ему лицо и голые фиолетовые руки.
– Оклемался? – спросил Ясмуд. – Кто ты?
– Божий человек, – ответил спасенный.
Голос его был слаб и невнятен, как у пьяного: замороженные губы плохо слушались.
– Зовут тебя как? – спросил Ясмуд, роясь в корзине с остатками дневной трапезы.
– Теперь Павлом, – был тихий ответ.
Человек, с трудом двигая негнущимися пальцами, стал выдирать сосульки из бороды и усов. Лицо его постепенно наливалось краской.