– Это ты говоришь той, которая людей заживо сжигает и в землю закапывает?
Ясмуд уперся подошвами в землю, останавливая раскачивание.
– Больно тебе, – сказал он. – Потому другим боль причинить хочешь.
– За свои грехи перед ним отвечу. – Ольга посмотрела в небо. – Не простит, и не надо. Я свой выбор сделала.
– Вместе ответим, – сказал Ясмуд, становясь рядом.
– В чем же твоя вина?
– Последних сватов я заманил.
– То моя вина, – быстро возразила Ольга. – Я тебя обманула.
– Мне все равно, – так же торопливо произнес Ясмуд. – Куда ты, туда и я. Что тебе предназначено, то и я вынесу. Так получилось. Ты мне дороже всего на свете.
– Дороже отца небесного?
– Да, – подтвердил он. – Грех, знаю. Но это правда.
– Хочешь, я тебе тоже правду скажу? – спросила Ольга.
Он не ответил, просто выжидательно посмотрел ей в глаза. Она наклонилась, сорвала ромашку, покрутила в пальцах.
– Я сильно Игоря любила, – заговорила она так тихо, что голос ее сливался с гудением пчел. – Он первым у меня был. Я девчонка совсем, а тут князь. Полюбила его без памяти. Хотела зарезать себя, когда он другую завел.
Осторожно, словно боясь спугнуть ее, Ясмуд сглотнул. Ольга смотрела не на него, а на обращенные к ним спины гридней.
– Потом уже не так было, – продолжала она. – Половину души я Святику отдала, вот и любовь к Игорю усохла вполовину. Но память осталась. Память о любви. Она здесь. – Ольга ткнула себя пальцем в грудь. – Никак не пройдет. Точно уголек тлеет. Больно мне. И знаешь, когда это боль пройдет? Когда отомщу.
– Разве ж ты не отомстила еще? – спросил Ясмуд. – Ужель мало тебе сватов погубленных? Тех двадцать, этих тридцать три. Больше полусотни набралось. Если поставить перед собой в ряд…
Он только головой покачал, представив себе такое зрелище.
– Твоя правда, Ясмуд, – сказала Ольга, беря его за руки. – Хватит мести. Хватит в прошлое глядеть. Вот справлю тризну по Игорю, и будет. Забуду, что было.
– Тризну?
– Да, – кивнула она, отпуская его ладони. – Мал сам виноват, что я так с его людьми обошлась. Не нужно было меня сватать. Как бы я пошла за убийцу своего мужа?
– Нельзя тризну, княгиня, – сказал Ясмуд. – Ты же не поедешь к древлянам?
– А вот поеду, – заявила Ольга. – Сегодня же пошлю гонца, пусть готовятся. Сладкого меду выпью над могилой сокола моего, горькими слезами окроплю. Разве не таков обычай?
– Когда ты прибудешь, до них уже слухи дойдут – и про ладью, и про баню.
– Ничего. – Она беспечно отмахнулась.
– Как же ничего? – заволновался Ясмуд. – Ведь схватят тебя. Страшной смерти предадут.
– Пусть попробуют. В версте за мной войско пойдет. Малу донесут, он и отступится… А тризна будет. – Ольга подбоченилась. – Я так желаю. Поедешь со мной на могилу Игореву?
– Да уж одну не отпущу, княгиня.
– Тогда пойдем. Покажу что-то.
Сопровождаемые безмолвными гриднями, они поднялись из сада на сторожевую башню, откуда открывался широкий обзор на излучину Днепра. Все побережье было заполнено ладьями и челнами.
– Половина войска по водам поплывет, – показала Ольга. – Другая половина на конях поскачет. Так что ни один волос с моей головы не упадет. Ну? Как тебе моя затея, Ясмуд.
– Опасно, конечно, – рассудил он. – Однако Мал себе не враг. Не начнет войну против такой силищи.
– Вот видишь, как я все уладила. Доволен теперь?
– Не мое дело судить тебя, княгиня.
– А если я опять грех совершу? – спросила Ольга тихо.
– Опять? – насторожился Ясмуд. – Какой?
– А вот такой.
Став таким образом, чтобы никто не заметил, она протянула руку и тронула его там, где только супругам можно.
Охнув, он отпрянул.
В длинных серых глазах Ольги плясали бесы и бесенята.
– Ночью приходи ко мне, – шепнула она. – Придешь?
– Увидят, – предупредил он севшим голосом.
– Тут я должна опасаться, а не ты.
С этими словами она оставила Ясмуда одного.
Голова у него шла кругом, противоречивые мысли и чувства сталкивались и переплетались, борясь друг с другом. До темноты он бродил за городскими стенами, то спускаясь к Днепру, то снова карабкаясь на кручи. Его заветная мечта была близка к исполнению. Уже сегодня он мог овладеть Ольгой и дать выход страсти, сжигавшей его изнутри. Но сердце подсказывало Ясмуду, что тем самым он предаст свою любовь. Истинную любовь, которая всегда в ладу с совестью и не заставляет душу корежиться в пламени вины.