Фашистская пехота опять откатывается. Пулеметы умолкают в обратном порядке: Медведев, Приказчиков, Осинин, Забелло. Пряхин умолк еще раньше — без подсказки сообразил, что фронтальный огонь с расстояния — не гроза. Нет, ты скажи, какие они умники... Да, но зато Вахнов!.. Ну погоди, неслух!.. А танк...
Ага, он, оказывается, на что-то напоровшись, застрял! Ура!.. Раскачиваясь, пытается дать задний ход, встает на дыбы, как норовистый жеребец. Кланяясь тупой мордой в землю, опять вскидывается на дыбы. Да что же его не пристукнут, в конце концов?
На правом фланге батальона все вдруг сбилось и перемешалось. Это сразу несколько «катюш» сыграли по исходным позициям немцев. Там теперь не разберешь ни земли, ни неба. Слева и прямо по фронту бьет артиллерия всего полка: по танкам, по лощине, хлещет бризантными по автоматчикам. За нейтралкой встают и оседают огромные тучи земли и дыма: дальнобойные громят вражеские батареи. В ушах у меня что-то булькает, как после неосторожного купанья. По логике, я должна оглохнуть уже по крайней мере трижды. Но я все еще слышу. И не только слышу, но и соображаю наконец, что застрявший над вахновской позицией танк из траншеи гранатой не достанешь: правая гусеница почти на бруствере, как ты по ней долбанешь? Левая — недосягаема. А бить гранатой по броне бесполезнее, чем из пушки по воробьям. Поджечь? В такой близи? Ведь буквально навис над траншеей. А если нет бутылок? А если трут отсырел? А если... Что это?! Человек на бруствере!.. Во весь рост...
— Вах-нов! — неистово вопит Соловей, разом выплеснув все свои эмоции. Глаза у него как бильярдные шары.
Тут даже и бинокля не требуется — Вахнова ни с кем не спутаешь: вымахало чадушко с коломенскую версту.
Человек на бруствере под немыслимым огнем!.. Что это? Правый гнев солдатского сердца или просто нервы не выдержали?.. По-бычьи опустив голову, пружиня в коленях ноги, в правой поднятой руке граната, в левой, опущенной,— другая, человек идет на зверя. Почему в лоб? Неразумно и рисково играет со смертью. По моторной группе гранатой? А почему бы и нет? Но ведь он и так застрял. А главное — пулемет!.. Мимо, мимо, впять — мимо... Отлично, сапожники... Идет как заговоренный... И не часы, а наши сердца в унисон отсчитывают долгие, как сама вечность, секунды.
— Эх, мать честная! — тоскливо скулит Соловей. — Пропадет ни за что. Сзади надо! Сзади...
Я не вижу, как Николай Пряхин многозначительно подкидывает на ладони сизую увесистую гранату, Соловей, дернув меня за поясной ремень, показывает на него глазами. И я с ожесточением грожу сержанту кулаком, что должно означать и запрет и возмущение— хватит с меня одного. (Вот тебе и связь-сигнализация.)
Вахнов вдруг падает ничком и, не дав нам дух перевести, с неожиданным для своей комплекции проворством ползет в сторону нейтралки. Что задумал?..
— Вернись!—кричим мы с Соловьем разом. — Назад! Вернись!!!
Как будто солдат в таком аду может услышать. Он вдруг точно сквозь землю проваливается. Вероятно, схоронился в воронке. И тут только я Догадываюсь: к левой гусенице подбирается!..
Из-за канонады, которая значительно ослабла, но не прекратилась, мы не услышали взрыва. Вахнов ударил как раз в тот момент, когда танк, все еще пытаясь вырваться из ловушки, снова вскинулся на дыбы. «Счастливый утюг» дал резкий крен вправо и полупровалился в траншею, застряв окончательно и безнадежно.
— Ура! — Соловей заплясал как дикарь. И сейчас же по пленному зверю началась пальба из всех видов стрелкового оружия: солдаты, успокаиваясь после пережитого, отводили душу.
Рядом со мною вдруг оказался комбат Бессонов. Приказал ротному Самоварову:
— Останови! Танк блокировать. Экипаж взять живым. — Это было последнее, что сохранило мое сознание. Впрочем, нет. Я даже успела подумать про комбата: «Ишь гуманист, великодушие разводит». Неплохо бы ему рассказать историю, которая в сорок первом произошла под Смоленском. Какой-то престарелый немецкий генерал, соблюдая это самое великодушие победителя, приказал похоронить в гробах и с воинскими почестями наших танкистов, взятых ранеными в плен и расстрелянных по его же приказу. Чтоб тебе, старый вампир, черти еще при жизни такую тризну справили!..
Все остальное проходило как в тумане. Опять лезли автоматчики, но уже без танков, и опять откатились, оставив на склоне высоты немало убитых и раненых. Опять с обеих сторон устало ревели пушки, добивали израненную землю. Но накал боя явно ослабевал.
В сумерках сыграли отбой. Нас сменила свежая гвардейская часть. Я пропустила мимо себя свое .маленькое войско. Солдаты еле ноги тащили. Ребята Осинина против правил волокли «максимку» на катках. Я не стала придираться: они же выстояли. Победили. Пряхин лично на себя навьючил двухпудовый пулеметный станок и идет играючи. Железный. Ты гляди-ка, Митя Шек ожил: на плече — тело пулемета, в руке — десятикилограммовая коробка с лентой. И ничего. Бредет. А вот и Вахнов — именинник. Весь пулемет на нем одном: и станок, и тело. Только щит отсоединил. Лицо у него как в засохшей коросте. Соловей прыскает в рукав: