Ну и физика. Сразу видно, носом землю пахал.
Ладно тебе,— укоряет его старшина Нецветаев. — Мы сейчас все не красавцы.
«Неправда,—хочу я возразить старшине,— человек, победивший в честном бою, всегда красив». И не могу. А Вахнов идет себе как правый и, ей-же-ей, не чувствует, бродяга, никакого угрызения совести. Ну погоди, герой!.. С тобою разговор впереди. Пересчитав бойцов по пальцам, старшина докладывает:
— Нет Потапова и Ракова.
Да, их нет и никогда больше не будет. Я, можно сказать, их не знала. Не успела. Только помню, что оба молодые. Потапов, когда ни прибегу на позицию, все ленты набивает: деловито, молча, обламывая ногти до крови, сажает патроны в неподатливые от сырости гнезда. Так же молча выравнивает о колено. А Ракова и вовсе не помню. Но ведь жили же парни на земле!.. Я чувствую в сердце легкое противное покалывание— это подкрадывается непрошеная жалость. И я прячу глаза от старшины...
— Жива? — Комбат Бессонов улыбается от скулы до скулы. — Ну, давай лапу. Честное слово, ты — стоящий парень!
Я хочу ему ответить? «Ты тоже, капитан, кажется, парень ничего!» И не могу. Меня нагоняет Павел Седых. Что-то говорит, улыбаясь, наверное, доброе. Но я не слышу. И ничего сейчас не могу...
Нашу дивизию отвели в армейский тыл, в резерв командарма Поленова, моего старого знакомца. Правильная мера: в теперешнем состоянии наши полки почти небоеспособны. В последнем бою держались только на артиллерии да на предельном мужестве людей.
На меня вдруг свалилось столько забот, что я не знала, с чего и начать: пристрелять ли в первую очередь новехонькие пулеметы, начать ли немедленное обучение только что прибывшего пополнения из ранее не служивших или сперва заняться ротным хозяйством?..
Заботы одолевали, а думалось лениво. Дело в том, что разрядка сказалась мне во зло: я распустилась — переспала, переела и перегрелась. И теперь сидела за шатким столиком в мужском исподнем, которое мне временно одолжил из своего скудного запаса комбат Бессонов. А мое собственное бельишко и обмундирование, медленно просыхая, исходило паром на трофейном кабеле над раскаленной печкой-бочкой. Перезябший Соловей натопил так, что, если бы был веник, вполне можно было бы париться. Сам, бесенок, уже трижды в одной гимнастерке выскакивал на улицу глотнуть свежего ветерка. У него было отличное настроение.
— Ну и местечко, товарищ старший лейтенант, я вам доложу! Красотища — хоть зажмурься. Сплошь одни дубы. Жалко, что фрицы сильно повырубили. А чистота, как в саду у дельного хозяина: кроме палого листа, ни единой тебе мусоринки. И речка есть недалеко. Даже сейчас прозрачная что стекло. Тут, я думаю, до войны люди как в раю прохлаждались по выходным дням. А желудей этих самых!.. Во, целую каску насобирал.
Зачем тебе?
Пригодятся в хозяйстве. Жалко, что сбруя ваша не высохла, а то бы прогулялись. Тут такие поляны — хоть хороводы води.
Некогда мне прогуливаться. Дело надо делать.
Так ведь дело не волк. Тут такая роща — в аккурат как у нас на Псковщине, в бывшем имении графа Строганова, что по-над рекой Шелонью. Как, бывало, соберемся на обрезе соловьев послушать — не разойтись до бела света. Не раз тятя с дрыном приходил. Спать же надо. Я ж на тракторном прицепе работал — задремать ни-ни. А мамка заступалась за нас -с сеструхой: молодо-зелено — погулять велено. Молока нам кринку в сенцах под решетом оставляла.
Теперь на Шелони партизанский край...
То-то и оно. — Соловей тяжко вздыхает. — Как двинут каратели — ни старого, ни малого не пощадят. Тятя-то, наверное, партизанит. Это точно. Не усидит. Он и в восемнадцатом немцев под Псковом бил. Может, и сестра старшая ушла. А вот мамка вряд ли: после меня еще пятеро—-мал-мала меньше,— куда тронешься?.. А ваши родные, извиняюсь, где проживают?
Там же, где и твои. На Псковщине. Городок Дно знаешь?
А как же? Мать честная, выходит — земляки?
Для меня, Соловей, эта тема — запретная. Не люблю бередить раны. И тебе не советую. Так легче.
В конце концов я сообразила, что, пока не высохли хотя бы галифе, я не могу никуда выйти. Значит, надо начинать с оборотных ведомостей наличия ротного имущества и оружия.
Хозяйство оказалось на редкость запущенным, не будь недобрым словом помянут мой бедный предшественник. Я долго, как слепая, ползала пальцем по графам и колонкам ведомости и возмущалась вслух: