Оба они, оказывается, без моего ведома обращались к комбату Бессонову с просьбой о переводе в «мужскую» роту. И., еле ноги унесли! Я бы этого и не знала, если бы комбатов связной Мишка не проболтался моему Соловью «по секрету». (Ну погодите, крамольники!.. Я вас приструню...)
А что касается занятий — тут надо что-то срочно придумать. Изменить в корне. На то и передышка, чтобы ее использовать максимально.
С рассвета до темна сную из землянки в землянку, а толку мало. Пока сижу —вроде шевелятся, а как только за порог — сразу начинаются побасенки да анекдоты. Дважды за это отчитала с глазу на глаз и Кузнецова, и Серикова. Слушают, не огрызаются, но результата пока не вижу.
Вечерами в нашем лагере тихо и скучно, как на купеческом подворье. Чем солдат занять? Газет и тех не хватает, а журналов и книг вовсе нет. Попросила комсорга раздобыть в штабе дивизии какую-нибудь завалящую гармошку да хоть несколько книжек для громкого чтения. Вовка Сударушкин пошел навстречу— сбегал за восемь километров, вернулся с пустыми руками: гармони .свободной не оказалось, а книги библиотекарша не дала. «Вы там зачитаете, а отвечать мне!» — так и сказала.
Вот и мастерят солдаты самодельные картишки и до одури дуются в «козла» да «подкидного». И взводные играют. Мне уже за это влетело от замкомбата Ежова. За карточной игрой он застал моего Серикова, а по команде «смирно» поставил меня да и отчитал как следует: плохо воспитываю своих молодых офицеров, не организую досуг подчиненных, не провожу с ними доходчивые беседы и лекции на морально-этические темы!..
Я в свою очередь выдала по первое число Серикову. Еще чего! Сегодня он с солдатами в карты играет, завтра их скабрезные анекдоты слушает, а потом они его и вообще ни во что: свой в доску! Солдаты же хитрые, как дети: так и норовят подкараулить и использовать командирскую слабинку.
— Поймите, младший лейтенант, вы же — офицер! Ваши погоны... Ваша честь... Поняли?
— Так точно. Понял,
Он — «понял». Как в анекдоте? «Понял, внучек? — Понял, бабушка. — А что понял? — Да ничего не понял!»
А что касается рацеи капитана Ежова, то она была справедлива едва ли только наполовину. Разумеется, беседу провести нетрудно, но где брать материал, чтоб солдатам было интересно? Из газет. Но их и так читают и вслух, и про себя. А лекции... да какой из меня лектор? Я и сама в учителях нуждаюсь. Но ведь в штабе дивизии и армии для этого дела есть специально подготовленные люди — агитаторы. В траншею и то приходили. А тут разве нельзя организовать? Да и кино можно устроить. Прямо на улице — не все же время дождь льет. Это я напрямик и высказала своему начальству.
Капитан Ежов тяжело вздохнул и поглядел на меня с усталой грустью:
Сам, дорогая, знаю, что не хлебом единым жив солдат. Но... руки не доходят до всего. Парторг еще в госпитале... Один — хоть разорвись.
А вот у нас в дивизии, бывало...
Послушай, старший лейтенант! — возмутился капитан Ежов. — Я уже второй раз от тебя слышу это «у нас». Ты уже больше недели у нас, а все еще где- то там — «у вас». Тьфу, языкастая, запутала.
А у нас в Рязани пироги с глазами,— смешливо ввернул замкомбата по строю Кузьмин. — Их ядуть, а они глядуть. Знаю я это — «у нас». С расстояния все кажется лучше. Везде хорошо, где нас нет. Ты ж сама знаешь, что свою дивизию поругивают только до разлуки, а как расстался — что дом родной потерял.
Это верно,— согласилась я. — Но там хоть иногда на отдыхе или даже в обороне передвижку присылали. Хоть что-то читали. А тут... Сто лет не читать. Подумать только!.. Ведь это же наказание, да еще какое!
Ладно. Лекции проведем,— решил Ежов. — Я уже заказал. Комсорг, ты это самое — проследи. И кино — на твоей совести. Пулеметчица права. В конце концов, дождь всего-навсего только моросит. Не сахарные, не растаем. Над аппаратурой можно навес устроить. Около хозвзвода есть подходящее место. Эх, братцы, а читать-то и в самом деле хочется!— воскликнул он.— Целую вечность в руках Пушкина не держал. Верите ли, во сне недавно «Маленькие трагедии» читал...
Удивительные глаза у капитана Ежова. Только что казались злыми: маленькие, въедливые, как сверла. А теперь вдруг точно распахнулись изнутри и наполнились добрым и грустным светом. Хорошие глаза. Карие. Живые.
А штабники небось наяву зачитываются!— вырвалось у меня с досадой. — И это называется: «Все для переднего края»!
Ладно, не ворчи,— усмехнулся доселе молчавший комбат Бессонов. — Как-нибудь переживем.