Как же у меня так нескладно получилось? Это, видимо, и называется «начать во здравие, а кончить за упокой».
В таких растрепанных чувствах и застал меня мой бывший зам — ныне заместитель командира батальона по строю Парфенов.
Подумать только: что делает доверие и власть — человек совершенно преобразился, точно его вдруг наизнанку вывернули. Куда девались апатия и лень — весь сама энергия! До того деятелен — на удивление. Впрочем, раз не к худшему, а к лучшему человек переменился, ну и на здоровье. Парфенов вроде бы даже похорошел. И взгляд стал не злой. Но, может, он и не был таким, а просто мне так казалось из-за неприязни. Ведь когда человека не приемлешь, видишь только его недостатки. И даже — придумываешь, чего у него нет.
Здорово, ротный! Что с тобой? Ну и видок: как лягушку проглотила.
Ты прав. Но не лягушку, целая жаба в горле застряла.
Выслушав меня, Парфенов не удивился:
.Я сразу заметил, что он такой. Только тебе не сказал, не хотел расстраивать.
Спасибо за заботу. — Я иронически поклонилась.
Парфенову хоть бы что. Продолжал как ни в чем не бывало:
— Матом кроет. Веришь ли? При тебе, может быть, и нет. Но я своими ушами слышал. Еще подумал: «Вот интеллигентная шпана!» Ладно. Доложу. Подумаем, что с ним делать.
Послушай, а может быть, не стоит докладывать? Не люблю я нянек. Может, еще раз с ним самой поговорить? А? '
Ну уж нет! — решительно отверг Парфенов. — Ты думаешь, я с ним не говорил? Ты шутишь? Не такой это случай, чтобы спускать на тормозах. Ведь это почти неповиновение. А если в бою? Пухов ему: «Огонь!» А он: «Пошел к такой матери!» Картиночка.
Нет, эту заразу надо вырвать с корнем, чтобы и другим неповадно было. Придется ему устроить баню. Причем немедленно. Сама знаешь, все имеет конец. Даже наша затянувшаяся передышка.
Это что, суд? — На сей раз у Серикова не усмешечка, а явная тревога в уголках опустившихся губ, в глубине настороженных зрачков. А глаза красивые: крупные, серые, в опушении почти девичьих ресниц.
Нет. Дамский разговор,— усмехнулся комсорг Сударушкин, явно не подумав. Замкомбата Ежов сердито на него покосился. И Серикову с издевкой:
А что, судьи не по нраву? Отчего бы? Как видишь, все офицеры, все выше тебя по званию и должности, все фронтовики, и так далее, и тому подобное...
— Встать как следует! — рявкнул вдруг комбат Кузьмин так, что я вздрогнула. В первый раз увидела нашего Фому в неподдельном гневе. — Ишь ты, на гулянку он пришел! Честное слово, впервые такого вижу: мамкино молоко на губах не обсохло, пороха еще не нюхивал, а уж трибунальской каши просит! Ах ты!.. (Трах-тах-тах)Про семью не спрашиваю, про школу тоже ясно. Но в училище учили же тебя чему- нибудь, кроме короба и кожуха! (Трах-тах-тах!)...
Погоди, комбат. — Капитан Ежов настойчиво тянул Фому за рукав гимнастерки. Но тот остыл не сразу — еще несколько «залпов» выдал, а закончил так:
Сказал бы я тебе!.. Но жаль, что девушка среди нас находится...
Комсорг проворно отвернулся от стола, плечи его мелко тряслись. Наверняка Вовка хохотал украдкой. А мне было не смешно.
— Ну-с, товарищ офицер, выкладывайте: как дошли до жизни такой? — В голосе капитана Ежова были стальные, ничего хорошего не предвещающие нотки.
Странно, но мне вдруг стало жаль Серикова: точно окаменел, в лице ни кровинки, глаза долу. Видно, понял, что не шутят. А впрочем, чего его жалеть, хама такого. Я поочередно оглядела всех «судей». У комбата выражение лица свирепое— не по характеру. У Ежова — сурово официальное. У комсорга — непроницаемое. У ротного Игнатюка — сочувствующее. У Парфенова — как будто равнодушное (А горячился!..) У Пухова почти торжествующее: «Ага, попался!» А у Самоварова, ей-ей, по-бабьи жалостливое. Выходит, хоть во мнении едины, а мысли разные. Но все равно я ни за что не хотела бы оказаться на месте Серикова. Мы в томительном молчании выжидали минут десять. Капитан Ежов дважды повторил вопрос; «Подсудимый» ни слова!..
— Почему матом кроешь, как уголовник?—опять рявкнул комбат.
Сериков разлепил бледные губы и чуть слышно!
Так ведь многие ругаются... И вы... тоже...
Я?!—Комбат подскочил, точно его шилом ткнули. — Когда это? Ты, брат, не заговаривайся.
Под комсоргом подозрительно скрипел табурет: очевидно, бедняга трясся от сдерживаемого смеха.
— Чтобы человек, да еще советский офицер, уподобился шпане] — гневно продолжал комбат. — Чтобы скатился до... черт знает чего! Не уважать товарищей! Оскорблять подчиненных...
Когда по-деловому высказались все (и даже Пухов на сей раз не завелся), капитан Ежов, взявший на себя роль председателя, предоставил слово мне. Я развела руками: