Посоветовавшись с комбатом, я так и поступила. «Максимы» зарядили специальными лентами с трассирующими патронами — по светящимся пунктирам полета пуль можно скорректировать направление огня.
Целый час, кочуя по траншее от фланга до фланга, мои пулеметы работали на пределе, пытаясь вызвать ответный огонь. Но фашисты — ни выстрела! Как вымерли вражеские позиции. А между тем чуткое ухо пехотинца улавливало, что там идет скрытная деловитая возня. Доносилось осторожное позвякивание лопат.
— Не иначе как убитых «он» хоронит,— предположил старший сержант Пряхин.
Я Николая поддразнила:
— Попал... пальцем в небо. «Он» же не хоронит погибших на месте — в тыл утаскивает. Позиции фрицы, наверное, укрепляют. Вот и вкалывают под сурдинку...
Пулеметчики, получив сытный ужин и авансом завтрак, так наелись, что едва отдувались. Старшина Василий Иванович, посмеиваясь, удивлялся:
Верите ли, пять термосов чаю выхлестали! Куда только влезло...
Это хорошо,— возразила я. — По крайней мере, согрелись.
Отошли,— согласился старшина. — Водки ж двойную чарку получили.
Не заснули бы... — встревожилась я.
— Да что вы? Где ж тут спать? Печурки пока топить не приказано.
— Рассказывайте! Вон Воробьев на ходу умудрился заснуть. Носом по земле прошелся...
— А, Воробьев!.. — брезгливо сморщился старшина. В разговор включился только что подошедший Кузнецов:
Да не спал он, товарищ лейтенант! Говорит, куриная слепота напала.
А не симулирует?
— Да кто ж его знает... Вполне возможно. А как докажешь?
— Тьфу,— сплюнул старшина. — Тоже мне — хвороба. Я о ней с сорок второго и не слыхивал.
На всякий случай я приказала Кузнецову не ставить Воробьева на ночную вахту — вдруг и в самом деле не притворяется.
Мимо нас, возвращаясь с рекогносцировки, в сопровождении офицеров артиллерийской разведки торопливо прошел комбат. На ходу кивнул мне: «Салют, старлей!» Гм... давно не виделись. Отошел, авансом пережив свою «слепую» атаку. Ах, комбат, комбатище, пусть нам повезет!..
Комбатов Мишка тоже на ходу передал мне приказание: через час на оперативку.
Когда я была на позициях Серикова — приятно удивилась. Он стоял у своего центрального пулемета рядом с капитаном Пуховым. Супротивники тихо и мирно совещались. Увидев меня, Александр Яковлевич откровенно рассмеялся:
— Вот она — твоя командирша! Тут как тут. Небось, думала, что я тебя без соли трескаю...
Я не стала расспрашивать, как они поладили. Обошлось — и ладно. Ко мне с разрешения командира взвода обратился сержант Вася Забелло и, явно конфузясь, передал четыре смятых листка, вырванных из полевого блокнота.
— Вот, товарищ командир... от меня, от Приказчикова, Мити Шека и от Малышева... в партию. Только не знаю, так ли написали?
Заявления были одинаково лаконичны: «Идя в бой за Родину, прошу считать коммунистом». А пониже текста рекомендации на каждого — от старшины и Николая Пряхина.
— Хорошо,— одобрила я.— Сейчас отдам парторгу.— И мельком подумала: «А Вовка Сударушкин молодец! Не забыл».
Парторг батальона капитан Никандров только накануне марша возвратился из госпиталя, и мы еще не успели познакомиться. От первой нашей встречи я о нем не вынесла никаких особых впечатлений. Обыкновенный пожилой человек: маленький, довольно полный и почти лысый. Впрочем, к политработникам у меня особое почтение со времен комиссара Юртаева и Димки Яковлева. Я не сомневалась — поладим, хотя принял парторг меня хмуро, молча взял заявления и одобрил кивком головы. Мы вместе отправились на оперативку, но и по дороге я от него не услышала ни одного слова.
Оперативка уже началась. Все офицеры батальона (кроме взводных командиров) в просторной трофейной землянке сидели плотно на двухъярусных нарах и прямо на полу вокруг опрокинутой вверх дном бочки из-под горючего. На бочке, как расписная скатерть,— карта, испещренная красными и синими пометками. Трофейная лампа была подвешена к центру потолка на трофейном же телефонном проводе.
Тут собрались не только наши — батальонные, но и представители всех приданных средств: артиллерии, связи, поста воздушного наблюдения, и даже были три танкиста, среди которых выделялся моложавый и дородный подполковник: глазастый, розовощекий и по-партизански бородатый. Мне уступили место на нижних нарах.
Комбат Кузьмин, хозяином стоящий над бочкой-столом, прервал себя на полуслове и, мельком взглянув на свои наручные часики, величиною с блюдце, ехидно осведомился: