Два деревенских кулака, стоявшие поодаль, не решались конкурировать с Лахудрой и Сигунком: они знали, что и Сигунок, и Лахудра выступают как неофициальные представители людей, имеющих касательство к власти, а кулаки, недовольные советской властью, не хотели подставлять ножки властелинам, действующим ради личной пользы. Кулаки хорошо знали, что эти властелины, достигнув личного благополучия, перестанут быть властелинами и станут такими же кулаками, как и они. Хотя каждый кулак стремится быть в хозяйстве обособленным, все же они предпочитают, чтобы кулаков было больше, тогда легче будет борьба с новыми порядками вещей.
Мужики, выслушавшие спокойно доклады о государственных мероприятиях, присоединяли свой голос к вынесенным резолюциям, как бы одобряя эти мероприятия. Но им нужно было излить злобу на существующие с их точки зрения непорядки.
Когда выступал председатель волисполкома как представитель власти — мужики молчали, а в худшем случае ворчали что-то себе под нос. Но стоило тому же председателю выступить как конкуренту, мужикам предоставилось право вылить всю свою злобу. Как стена кулачных бойцов, они ожидали «мальчиков — затравщиков кулачного боя». В данном случае затравщиком оказалась Лушка, бойкая баба, за черный цвет волос и темное лицо прозванная Блохой.
Блоха на сход прибыла с бутылью: она знала, что сначала отведет душу — выругает всех представителей власти, а затем, когда будет сдан луг, — отольет свою норму самогона, чтобы по какому-нибудь поводу угостить того или иного представителя власти и тем загладить свою вину и избавиться от преследования за распущенный язык; Блоха была вдовой и больше других нуждалась в покровительстве и государственном вспомоществовании.
— Вот я и говорю, — начала она свою речь, — а вы меня слушайте. Чего, мол, она, глупая баба, путного скажет. И взаправду, мужики, чего путного скажет баба, если сами вы непутевый народ… Д-да, непутевый народ! — крикнула Блоха, напирая на слово «непутевый». — Чем же вы это непутевый народ? Не думайте, что бабам под юбки заглядываете, потому непутевый народ. Нет. Туда вам путь давно известен, каждый сопляк с шестнадцати лет этот путь знает.
Мужики грохнули разом, и Блоха, как искусный оратор, немного помолчала, чтобы дать стихнуть грохоту.
— А где путь, — продолжала Блоха, — указанный советской властью? Вот этого пути вы не знаете и блудите на этом пути. Вы опять, окаянные, зубы оскалили, думаете, что про блуд заговорила, как блудная баба…
Мужики снова захохотали, и Блоха опять приняла соответствующую позу, чтобы выждать момента.
— Блудите вы, окаянные, как будто хочете эту самую власть, как бабу впотьмах, за курок подержать.
— Довольно, сволочь! — крикнул разгневанный председатель волисполкома. — Программу советской власти с бабьим подолом сравняла. Не позволю!
Хотя мужики были склонны поддержать Блоху, но окрик председателя подействовал, и они, потоптавшись на месте, что-то ворчали себе под нос. Егор Петрович старался быть спокойным и выступил с разъяснением.
— Блоха обвиняет советскую власть в целом, — сказал он, придавая голосу плавность. — Это сущая ложь: советская власть хороша. А что касается нас, представителей власти, — разве мы не должны приобщаться к культурной жизни? Разве мы должны жить в нищете? Мое хозяйство — культурное, и советская власть поощряет всякое культурное начинание.
— Кулацкое твое хозяйство! — крикнул кто-то из группы молодежи, но его голоса никто не поддержал, и Егор Петрович продолжал речь:
— Я отличился ведением хозяйства, за что вы сами меня выдвинули.
— Никто тебя не выдвигал, сам в узкую щель без намыливания пролезешь, — прозвучал тот же голос, и Егор Петрович оробел и замолк.
Наступила мертвая тишина, которой воспользовался Лахудра, учтя это время как подходящий момент.
— Тридцать два рубля и ведро чистой водки! — выкрикнул он.
Молчание было знаком согласия, ибо чистая водка считалась все же лучше самогона.
Егор Петрович, окунувшись в гущу масс, решил дальше не вести своей записи: факты говорили отнюдь не в его пользу, а на прозаические выдумки он не был горазд.
ВЕЩИ И ОТНОШЕНИЯ
Житие и бытие человеческое уподоблено колесу, вращающемуся по колее своя: предки живут для потомства, а потомки, превратившись в предков, тоже живут для потомков. И путь сей бесконечен.
Г. Буераков. «Тихая жизнь»
Авенир Евстигнеевич, как и другие работники, отбыв установленное время отпуска на морском побережье, возвратился в столицу с двухдневным опозданием. Его опоздание имело уважительные причины: в подземных недрах побережья совершались сдвиги подпочвенных пластов, отчего произошло землетрясение, нарушившее нормальное движение скорых поездов.