Рабочие, приходившие на собрание, здоровались друг с другом, что-то друг другу говорили и смеялись запросто.
На Авенира Евстигнеевича они бросали косые взгляды, и в этих взглядах он видел если не озлобленность, то какое-то недоумение. Он чувствовал, что своим появлением, как чужой человек, мешает индивидуальной независимости каждого, — и немного волновался.
— Ну что, не начинали еще? — спросил вошедший человек и приподнял кепи, чтобы проветрить наметившуюся небольшую лысину.
— Тебя ждали! — ответил кто-то.
— Ах, конек вас задави, — весело ответил лысый. — Я так и знал, что еще не начинали.
— А ты что, пришел, чтобы расписаться и уйти?
— Вот именно, милый человек. Чтобы показать свою рожу.
— А вот запрягем мы тебя нынче председательствовать, тогда не улизнешь.
— Ради бога, ребята, не нужно, — взмолился лысый. — Потому, как я алимент несознательный и не люблю две вещи одного порядка: бывать в церкви и на собраниях.
— А вот мы тебя и выбираем нонче красным попом, посмотрим, как ты службу растянешь.
Звонок рассыпал трель, и разговоры постепенно стали смолкать.
— Кого мы нонче в председатели посадим? — спросил открывший собрание предзавкома.
— Кислова, его, лысого черта, — раздалось несколько голосов, и Кислов, посылая аудитории несколько «коньков», поплелся к сцене.
— Регламент утверждать будем али без него обойдемся? — спросил Кислов, взявшись для порядка за пуговку звонка. — Голоснем, что ли?
— Ты, Павлуха, не дури особенно, — заметил близ сидящий человек. — Веди дела по всем правилам, и голосовать тут нечего.
— По правилам! — передразнил его Кислов. — А какие тут могут быть правила, если тебя просят не голос возвышать, а всего поднять руку.
— Веди собрание, а не пререкайся с индивидуальными личностями, — заметил Кислову предзавкома.
— А ты, товарищ Глотов, помолчи, потому как я сейчас руковожу, а не ты — хоть ты и предзавкома, а я лишаю тебя права голоса. Во!
Глотов смутился и понял, что сейчас его руководство неуместно.
— Кто выскажется по мотивам голосования? — начал опять Кислое. — Ладно, у вас мотивов нет. Валяй, докладчик, да особой растяжки не имей.
Докладчик начал плавно и через минуты две промочил глотку водой. Когда докладчик вошел в раж и был увлечен собственными словами, его приостановил Кислов:
— Погоди, товарищ докладчик.
Докладчик приостановился, наступила пауза, и Кислое чего-то выжидал.
— Ну, скоро! — крикнул он. Никто не понял, к кому относятся эти слова, и снова наступило молчание.
— Да чего ты? — снова вмешался Глотов, задавая вопрос председателю.
— Да вот выжидаю, когда там ребята закончат партию, — ответил Кислов.
Двое рабочих, игравшие в заднем углу в шашки, оторвались от игры и покраснели.
— Закончили? — спросил Кислов.
— Закончили, черт тебя подери, а ты видишь, какой — руководить любишь.
— Нет, пробуждаю от спячки.
После заключительного слова докладчика взял слово Глотов, чтобы ответить что-то по личному вопросу. Он был обвинен докладчиком, который неодобрительно отозвался относительно общего руководства клубом, частицей этого руководства считал себя и Глотов.
— Товарищ Глотов, — заметил ему Кислов, — докладчик ни одной личности не задел. А каким же порядком вы приняли слова докладчика на свой счет?
Зал опять захохотал.
Авенир Евстигнеевич сидел позади президиума.
«Откуда столько независимости в этих простых словах? — думал он. — Откуда столько задора и зоркости?»
Авенир Евстигнеевич причислял себя к служилым людям и искал разницы между служилым народом и рабочими.
«Рабочий независим, потому что чувствует за собой силу. Кто может производить вещи, тот горд и независим. Служащие делают дурные отношения: они бюрократы и изворотливые лгуны».
Когда кончилось собрание, он помимо своей воли потянулся следом за Кисловым. Этот человек привлекал его.
— Кислов! — окликнул он.
— Что? — спросил Кислов, недоверчиво оглядывая внешность Авенира Евстигнеевича.
— О чем ты сейчас думаешь, Кислов? — неожиданно спросил Авенир Евстигнеевич, не находя более подходящего вопроса.
— О сковороде! — ответил непринужденно Кислов.
— О сковороде? — переспросил Авенир Евстигнеевич и улыбнулся.
— Да, милый мой, о сковороде, конек ее задави. И думаю я об ней и денно и нощно… — И Авенир Евстигнеевич понял: Кислов думал о той сковороде, которая сделана его руками и имела одну цену, и о той же сковороде, имевшей другую стоимость, когда она придет к Кислову как к потребителю.