Его короткое туловище покоилось на ногах так, как водонапорный бак на стальных реброватых балках.
В военном деле он признавал долгое терпение нижних чинов и убеждал всех, что победа лежит на стороне того, кто тяжелый крест свой вынесет без ропота и передышки.
Благодарное общество любителей породистых собак, надрываясь до хрипоты, восторженно приветствовало его высокое назначение: он был провозглашен верховным главнокомандующим.
Простаки слагали про него легенды и в первые дни войны верили, будто великий князь приказал одному командиру корпуса убрать со станционной платформы солдатский помет голыми генеральскими руками.
Военный гений великого князя стал обнаруживаться с первого дня войны, а своего кульминационного пункта он достиг вечером девятнадцатого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года.
С четвертого августа ставка верховного главнокомандующего расположилась в Барановичах, а в исторический день девятнадцатого августа верховный главнокомандующий с начальником штаба и генерал-квартирмейстером имели важное суждение о том, оставаться ли чинам ставки и штабу расквартированными в вагонах специального назначения или же расположиться на частных обывательских квартирах местечка.
Суждение по сему поводу происходило в течение пятнадцати дней, но в день семнадцатого августа великий князь принял окончательное и непоколебимое решение: отказаться от личных удобств и держаться на колесах.
Мнение великого князя было безапелляционным, и генерал-квартирмейстер мог только вставить свое замечание о том, что следовало бы перекрасить вагоны из кремового состояния в общепринятый защитный цвет.
— Кремовая окраска вагонов — царственный цвет, — возразил великий князь. — Никто не может покушаться на личный вкус его императорского величества.
Под Сталлупененом семнадцатого августа войска Первой армии приняли первый бой, окончившийся в пользу русского оружия, и великий князь, опьянившись первым успехом, восторженно прокричал в трубку полевого телефона троекратное ура, посвященное Ренненкампфу.
Вечером же девятнадцатого августа великий князь, дабы сосредоточиться, приказал опустить плотные портьеры на прозрачные бемские стекла салон-вагона, служившего в качестве кабинета для оперативных докладов.
Внутренность вагона была отделана под красное дерево, под ногами мягко шелестели ковры, а отблески электрического света покойно ложились на позолоченную утварь салонной арматуры. Великий князь уже в который раз стал рассматривать директиву, отданную Первой и Второй армиям еще двенадцатого августа.
Взявши в руку толстый цветной карандаш, он провел на карте две синих черты: одну по реке Висле, от Данцига до Торна, и вторую по реке Неман, от Тильзита до Ковно. Между синими линиями он крупно написал два слова: «Или — или» — и отбросил в сторону карандаш.
Великий князь понимал разницу между славой и поруганием; поругания он, однако, не хотел, а в своих директивах настолько был робок, что его постоянным принципом являлись только что начертанные им слова — «Или — или».
В директиве от двенадцатого августа он доводил до сведения командующих армиями, что общая идея операции могла бы заключаться в охвате противника с обоих его флангов. Слово «могла бы» являлось только пожеланием, а не категорическим приказом, и великий князь радовался продвижению войск Первой армии, переход границы которыми стал совершившимся фактом.
— Безобразие, Юрий! — воскликнул великий князь, обратившись к генералу Данилову. — Солдатская молитва должна начинаться в девять часов, а мы про это позабыли…
Догадливый фельдъегерь, дежурный при дверях, торопливо зажег пять толстых свечей, опоясанных золотом, и приблизил стойку подсвечника к строгому походному иконостасу.
Чины штаба верховного главнокомандующего встали одновременно с великим князем, и он, обожая молитву в полумраке, приказал выключить электричество. В затеплившейся лампаде горело масло, и все отдаленные уголки салон-вагона наполнились мягкими запахами благовония. Великий князь сокрушенно вздохнул, что и явилось поводом к началу молитвы.
Великий князь молился за успех армии Самсонова, и молился он по настроению, тогда как у подполковника Макса Гофмана для молитвы были положены определенные минуты, после полуночного часа.