Лазариты носили на теле следы лепры с той же гордостью, с которой священники носят свое облачение, считая, что именно медленно текущая болезнь позволяет отделить дух от плоти, а желание души – от желаний плоти. Гримберт, не будучи сведущим в вопросах веры, не мог судить, насколько эффективна такая практика, но по возможности предпочитал не иметь дел с этим Орденом.
Во взгляде приора Герарда не было христианского смирения. Гримберт заметил это, когда прелат поднял на него глаза, обрамленные гноящимся мясом, но удивительно ясные.
- Важно сохранять веру в миру и в бою, господин маркграф. Если ты не имеешь правильной веры, все твои добродетельные подвиги, с оружием ли в руках или без него, всего лишь бесплотный туман. Так говорил Святитель Феофан Затворник.
Это было произнесено удивительно четко – как для человека, чьи губы превратились в свисающие с лица сгустки некротичной плоти. Гримберт даже испытал подобие уважения. Видно, приор Герард имел сильную веру, раз оказался здесь, на окраине империи, и в такой странной компании.
Этот ответ не вполне удовлетворил графа Даммартен.
- Легко вам говорить, святой отец, - пробормотал Теодорик, отставляя очередной пустой кубок, из которого минуту назад высосал все содержимое до капли, - Вы, так сказать, воин веры, высшими вопросами ведаете, куда вам до наших низменных бед и трудностей… Оно, понятно, дело святое – еретиков громить, только, уж не сочтите за грубость, будет учет потерям и убыткам вести? Как быть, если мы понесем расходы?
Герард нахмурился, отчего на его лбу вздулись подкожные опухоли, туго натянув кожу на бугристом лице.
- Не мне ведать расходами, ваше сиятельство. Меня заботит лишь спасение душ – и именно этим я собираюсь заняться в лангобардских землях.
Теодорик бросил на него неприязненный взгляд.
- Ну конечно. Истый солдат Господа. Не сомневался в вашем боевом духе, брат Герард. Вот только позвольте заметить, - он выпростал из кармана мятый листок бумаги, исписанный мелким неряшливым почерком, - битва еще не началась, а я уже терплю ужасный убыток. Судите сами, провиант для пехоты, соленая рыба и хлеб, это уже три двойных денье за день. Топливо для грузовых трициклов – восемь мино за день – еще су, и это не считая масла и воды, а если взять снаряды, каждый из которых, если хотите знать, обходится мне по гро-блану за штуку… Разве думает кто-то, как нам кормить своих людей? Как чинить доспехи? Как подвозить провиант и боеприпасы?
- Святой Престол не измеряет души серебром, - неохотно ответил приор Герард, - Полагаю, этот вопрос вам следует оставить для императорского сенешаля, он ведает расходами за эту кампанию.
Этот смиренный ответ отчего-то обозлил Теодорика еще больше.
- Ну конечно, - пробормотал он, пряча свой замусоленный листок, - Стройте из себя дальше смиренного рыцаря веры. Будто мы не знаем, что у Святого Престола есть свои планы на Лангобардию. Земля там сочна, булки сами из земли растут, знай намазывай их маслом да клади в рот, а? Уж этот край не разорен войной, как наши земли. Сколько епископов сможет кормиться с этой земли, хотел бы я знать? И чем нам подвязывать свои впавшие животы, пока он будет с амвона окормлять всех страждущих?
- Больной вопрос для всех нас, - согласился Гримберт, пряча улыбку, - Что вы на это скажете, господин приор?
Приор Герард покосился на него с таким выражением, что будь Теодорик немного менее пьян, уже счел бы за лучшее замолчать.
- Не забывайтесь, граф. Каждый из нас находится здесь потому, что исполняет волю своего сюзерена. Только мой сюзерен, смею заметить, сидит повыше вашего. И видит, надо думать, больше.
- Уж не о самом Господе ли вы говорите? –изумился граф Даммартен, гримасничая, - Как думаете, достаточно ли хорошо он рассмотрел Второй Реннский Поход, известный некоторым как Собачья Бойня? И не застила ли ему глаз в тот момент какая-нибудь маленькая тучка?
Кажется, он хватил лишку, глаза лазарита сверкнули, точно осветительные ракеты над полем боя.
- Мы выполняли свой долг! – отчеканил он, сжимая в кулаки пальцы, потемневшие и изогнутые, точно древесные корни.
- И это тоже верно, - поспешил заметить Гримберт, - Мы не можем не признать этого, господа.
Он попытался украдкой отодвинуться подальше от охваченного священной яростью священника. Чего доброго, тот так разволнуется, что его разлагающийся язык не удержится на месте и шлепнется ему на сапог. Экая гадость…