Я тоже восхищался запутанными аргументами и подробными объяснениями, выявлением незначительных связей и слабых отголосков, а также заключительными торжествующими демонстрациями того, что некий мотив сохранился сквозь огромный пласт отступлений и даже неточной прозы. И подобно
Прочитав тысячи этих трудов, я удивлялся домыслам, лежащим в основе излагаемого ими предмета, – выводам, которые яростно отстаивают люди, признающие их несостоятельность. Как и большинство жителей равнин, я не испытываю желания принять ни одно из них. Утверждать, что эти тонко выверенные предположения каким-то образом доказаны или убедительны, означало бы их принижать. И любой, кто так поступит, предстанет стяжателем, собирателем несомненных фактов, или, что ещё хуже, глупцом, пытающимся использовать слова в наименее подходящих целях – для оправдания эффекта, производимого словами.
Одна из главных прелестей этих замечательных догадок заключается в том, что никто не способен использовать их, чтобы изменить своё понимание собственной жизни. И именно это невероятно увеличивает удовольствие жителей равнин, когда они одну за другой применяют новейшие теории к своим собственным обстоятельствам. Что могло бы не следовать из этого, спрашивают они себя, если бы во всём нашем опыте не было ничего более существенного, чем те открытия, которые кажутся слишком незначительными, чтобы означать что-либо, кроме своего краткого проявления? Как мог бы человек изменить своё поведение, если бы он был уверен, что ценность восприятия, воспоминания, предположения увеличивается, а не уменьшается из-за их необъяснимости для других? И чего не мог бы человек достичь, освобождённый от всякой обязанности искать так называемые истины, помимо тех, что продемонстрированы его поиском истины, свойственной ему?
Это лишь некоторые из следствий науки, которая, по счастливому стечению обстоятельств, кажется наиболее практикуемой и обсуждаемой на равнинах именно в то время, когда я готовлю произведение искусства, призванное показать то, что я и никто другой не могли видеть. Однако я должен помнить, что немало землевладельцев (и кто знает, сколько среди продавцов, учителей начальной школы и тренеров скаковых лошадей, которые читают и пишут в частном порядке?) уже отказались от новой дисциплины. Они далеки от того, чтобы осуждать её. Напротив, они настаивают, что они более глубоко усвоили её, чем те, кто обсуждает её тонкости в корреспонденции еженедельных журналов и гордится фотографиями с автором какого-нибудь лилово-чёрного тома на уикенде охоты на перепелов или на балу в сарае. Но эти нерешительные студенты считают, что предмет, по самой своей природе, не может быть предметом изучения, пока есть возможность сравнить свои оценки или достичь хотя бы предварительного согласия относительно его положений.
Эти люди готовы ждать до какого-то года в далёком будущем. В тот год, говорят они, когда климат идей на равнинах окажется на полпути к одному из своих постепенных, но неизбежных циклов, даже если жители равнин всё ещё предпочитают прозаические поэмы, сонаты или маски марионеткам или барельефам, которые словно вырастают из бездны между человеком и его прошлым, великие вопросы современности покажутся далёкими и странными всякому, кто всё ещё бродит по руинам наших нынешних наук.
Никто из упомянутых мною учёных даже не догадывается, сколько последовательных вторжений послеполуденного солнца в тёмные уголки библиотек обесцветят глянцевые чернила на книгах, которые они наконец откроют. Эти люди болтают вместо особого удовольствия знать, что, когда они наконец находят непредвиденное соответствие между метафорами в исповедях забытого писателя, их драгоценное открытие не представляет никакой ценности для других. Они могут считать одним из своих лучших знаков того личного видения, к которому стремятся все жители равнин, нечто, что было отброшено или даже дискредитировано много лет назад. И самое вознаграждающее из всех начинаний, говорят они, – это вернуть былой блеск какой-нибудь реликвии из истории идей. Как бы вы ни использовали её или какие искры вы ни высветили на её долго скрывавшейся поверхности, вы всегда можете испытывать приятное недоверие к своей оценке. Прозрения, которые вы хотели бы ценить за их полноту, однажды могут быть заново расширены ничтожной сноской, найденной в каком-нибудь устаревшем тексте. И хотя вы наслаждаетесь обладанием забытыми понятиями и отвергнутыми идеями, вы должны признать, что кто-то до вас рассмотрел их в ином свете.