Я не понимал. Я просто ревел от боли и несправедливости. Он дал мне подзатыльник, такой, что в ушах зазвенело.
- Больше никогда. Никогда не смей даже близко подходить к ней, ясно? Ты её не достоин даже пальцем тронуть.
Я хорошо запомнил его глаза. В них не было отцовского гнева. Была какая-то.. паника. И безумная, жгучая важность этой чертовой Сианы. Важнее, чем я. С того дня я её возненавидел.
Потом я видел их еще несколько раз. Но играть с девочкой и даже просто подходить к ней отец не позволял. Однажды, когда он в очередной раз уединился с ее матерью, он приказал мне охранять Сиану. Своему собственному сыну. Приказал. Охранять. Я жутко боялся ослушаться отца, ведь он умел показывать, как можно сделать больно, не оставляя синяков и шрамов. Я наблюдал за этой чертовой девчонкой, пока она блаженно играла в нашем саду, где росли мамины розы. Неожиданно она вскрикнула, я инстинктивно кинулся к ней. Оказалось, что она порезалась об острый камень. Уже через 10 минут отец тащил меня за ухо на привычное место за гараж и отчитывал, попутно давая подзатыльники. Это было больно, но больше всего это было унизительно и противно. Я снова получал ни за что из-за какой-то чужой мелкой дряни.
Мама все знала. Наверное, знала всегда. И начала медленно увядать. А я видел, как отец преображается в их присутствии. Смеётся, становится легким. Таким, каким никогда не был с нами. Эта девочка росла. Из замкнутого ребёнка она превратилась в нескладного подростка, который снова появился в моей жизни - в моей школе. Узнать её было легко. Те же испуганные, слишком яркие глаза, та же фамилия - клеймо. Она была ходячим напоминанием о предательстве отца, о маминых слезах, о моём унижении. Ненависть, копившаяся годами, наконец получила цель. Мне не нужно было делать ничего самому. Достаточно было холодно посмотреть в её сторону, и такие, как Артур, тут же понимали, что Ольховская - не человек, а мишень. Так и началось.
С моей легкой подачи она стала всеобщим изгоем. С ней практически никто не общался, обзывали не самыми хорошими словами и иногда делали больно, балансируя на грани дозволенного. Признаюсь, я тогда злорадствовал. До тех пор, пока Артур не перешел грань. Он тронул ее, отрезал ей волосы. Я приехал тогда поздно на выпускной, не видел всей ситуации. Мне показали видео. И тогда впервые во мне что-то дрогнуло. Это было что-то древнее. Слова отца эхом отдались в голове: “не смей даже пальцем ее тронуть!”. Это был приказ отца. Приказ, который был вшит мне в подкорку. Никто не смел ее трогать.
Я избил Артура. Помню, что меня оттаскивали от него. Он ничего не понимал. Как и я.
А потом мама умерла. Наглоталась таблеток в спальне, пока отец был на каком-то «важном симпозиуме» (я потом узнал, он был в это время за границей с матерью Сианы). На столе лежало мамино письмо. «Простите. Больше не могу». Она не могла жить в мире, где её муж годами любил другую женщину, а её сын превращался в холодного, озлобленного клона своего отца.
После её смерти что-то внутри окончательно оборвалось. Я не смог пойти на ее похороны, сбежал, как последний трус. Зачерствел, превратился в безэмоционального робота, перестал разговаривать с отцом. Мы жили в одной квартире, как два призрака. Он в начале пытался что-то сказать, купить моё прощение дорогими подарками, предложением уехать учиться за границу. В итоге я согласился на отъезд не для учёбы. Я просто хотел сбежать. От него, от этого города, от воспоминаний о маме и.. от навязчивого образа ненавистной девчонки с родинкой.
И у меня получилось. 3 месяца я проучился в Новом взгляде, пока готовили визу, затем переехал в Торонто и поступил в школу Менеджмента Ротмана. Я всегда учился отлично, при этом ничего не зубрил. За год я значительно отточил английский, обрел полезные связи и даже на какое-то время забыл о прошлом.
Но оно настигло меня неожиданно, когда я пришел на очередную тренировку по тайскому боксу. Изнеможденный после спарринга я сел отдышаться, и в этот момент мне позвонил друг отца - Рашид Бекетов. Я сразу понял, что что-то не так и неохотно поднял трубку. Он без предисловий сообщил, что отец умер. Нужно было срочно вылетать на похороны и заниматься наследством. Помню, что вообще тогда ничего не почувствовал. Ни облегчения, ни сожаления. Звенящая пустота.
На похороны я успел. Там было очень много людей. Его друзья, коллеги, родственники, любовницы. Я практически никого не знал. Просто безучастно наблюдал за процессом и ждал окончания похорон.
Вечером решил поехать в клуб, который когда-то принадлежал мне. Я открыл его, когда перешел в 11 класс. А перед Канадой я отдал его Артуру и чуть позже понял, что зря. Из обычного ночного клуба с клеткой, где дрались местные ребята, клуб превратился в сборище шлюх и наркоманов, которые увлекались ставками. Тогда я назвал клуб “Ловушка-22” с литературной отсылкой, которая означала безвыходное положение: чтобы попасть в клуб, нужно быть своим. Чтобы быть своим, нужно попасть в клуб. Сейчас же все его называли просто ловушкой, или вообще лавой.