Он отнес меня в ванную, посадил на край огромной ванны из серого камня.
- Руки.
Я медленно разжала пальцы. Ладони были красными, с белесыми пятнами химических ожогов, кожа местами слезла, обнажая влажную плоть.
Демьян достал из шкафа аптечку - не домашнюю, а профессиональную, как у врача. Без слов взял мою руку, начал промывать прохладной водой, затем нанес густой гель. Его пальцы были удивительно точными и быстрыми.
- Ты знал, - тихо сказала я. - Где я.
- Мой человек следил за тобой, - ответил он, не поднимая глаз, сосредоточенно обрабатывая вторую ладонь.
- Зачем?
- Мне было интересно.
- Интересно? - во мне что-то ёкнуло. - Что именно?
- То, как ты выживаешь. Ты похожа на таракана. Живучая. Прямо как твоя мать.
Упоминание Виктории прозвучало как выстрел. Всё внутри меня сжалось, а потом резко хлынуло наружу. Я дернула руку.
- Отпусти. Я ухожу.
- Сидеть, - его голос был спокойным, но в нём появилась стальная нить.
Демьян опустился к моей ноге и с все тем же деловитым видом стал осматривать мою лодыжку. Он надавил в одной точке, я услышала слабый хруст и взвизгнула, хватаясь за ногу.
- Все, починил.- Демьян самодовольно ухмыльнулся, наблюдая, как я растираю больное место.
Я соскользнула с ванны, встала на одну ногу, схватилась за косяк. Боль в лодыжке значительно ослабла.
- Я не она. И не хочу, чтобы меня с ней сравнивали.
Моя мать никогда не была примером подражания. Она была яркой, громкой, слишком красивой и очень ветреной, неразборчивой в мужчинах. Всегда выбирала плохих парней. Своего отца я даже имени не знаю. У меня в прямом смысле нет отчества. Но я все равно инстинктивно защищала ее. От любых нападок людей, которые ее знали и тем более, если не знали.
Я попыталась проскочить мимо него в дверь. Он поймал меня за плечо, развернул и прижал к холодной стене. Не грубо, но с такой неоспоримой силой, что дыхание перехватило. Его тело оказалось в сантиметре от моего, лицо - так близко, что я видела мельчайшие тёмные точки у его зрачков.
- Не двигайся, - сказал он тихо.
И в этот момент я почувствовала. Будто тихий разряд тока прошел в точке, где его пальцы впивались в мое плечо. Легкое, почти незаметное жжение, которое пробежало под кожей и отозвалось где-то глубоко в животе. Не боль. Не страх. Что-то иное - резкое, незнакомое, нарушающее все внутренние настройки.
Он тоже почувствовал. Я увидела, как его зрачки резко сузились, а в глазах на секунду промелькнуло что-то вроде удивления, почти раздражения. Как будто он коснулся не меня, а оголённого провода. Его пальцы не ослабли, но их хватка на мгновение замерла.
Мы стояли так, замершие в этом странном, электрическом контакте. Он первым нарушил тишину, но голос его звучал немного сдавленно, будто ему нужно было прочистить горло.
- Ты должна поесть. - и с этими словами взял меня за руку и повел на кухню.
Демьян поставил передо мной тарелку. Простое рагу, пахнущее томатами и травами. Я не трогала еду, руки лежали на коленях, закутанные в стерильные бинты.
Он сел напротив и уставился на меня.
- Ешь, - сказал он. - Иначе залью через зонд. У меня есть навык. - В его голосе не было шутки. Была констатация.
- Тебе так нравится приказывать? - спросила, неохотно поднимая вилку.
- Это удобно, - парировал он. Его взгляд скользнул по моим ладоням. - Ты всегда была неудобной. Даже в детстве.
Я замерла. Вилка в моей здоровой руке чуть дрогнула.
- Какое детство? Мы не были знакомы.
- Память плохая? Или много, где в саду видела столько роз?
В памяти вспыхнул отрывок: зелень, запах земли, ярко-красные цветы на темной зелени. И чей-то сердитый, испуганный голос: «Сиана! Осторожно!» Не мамин. Чужой мужской. И чувство стыда, острое, как игла.
Я посмотрела на него. На его спокойное, закрытое лицо.
- Твой отец.. и моя мать. Они..
Я не договорила. Мне не нужно было. Он не подтвердил и не стал отрицать. Просто продолжил, и в его голосе появился лёгкий, холодный оттенок чего-то, что могло бы быть иронией, если бы в нём было хоть немного тепла.
- Она тоже была живучей. Всегда находила, куда упасть помягче. И на кого опереться. Генетика, видимо.
Это было больше, чем просто сравнение. Внезапно школьные годы, его ненавистные взгляды, сама эта необъяснимая жестокость Артура, которая, как я теперь понимала, имела его молчаливое одобрение - всё это обрело чёткий смысл. Я была не просто школьницей, которую унижали за бедность и беспомощность. Я была живым символом, напоминанием о чужом предательстве, о боли его семьи.
Я отодвинула тарелку. Поднялась, опираясь на стол.