Все длилось несколько секунд.
Хватка ослабла. Я открыла глаза, пошатнулась и чуть не упала. Передо мной, на полу, лежала отрезанная коса - толстая, темная, мертвая змея.
В шатре стояла гробовая тишина. Даже музыка умолкла. Потом кто-то нервно засмеялся. Кто-то ахнул.
Я медленно, будто во сне, подняла руку и дотронулась до затылка. Волосы.. их не было. Только короткие, неровные колючки, чуть ниже мочки уха, и чуть длиннее - у висков. Они едва прикрывали шею. Воздух коснулся кожи там, где его не должно было быть никогда.
Я посмотрела на Артура. Он смотрел на меня с холодным, довольным любопытством, оценивая эффект.
- Вот. Теперь ты выглядишь.. скромнее. Как и положено, - произнес он громко, на всеобщее обозрение. - Помни свое место, Ольховская.
Он развернулся и пошел прочь, к столу с напитками, как будто только что просто вынес мусор. Круг зрителей расступился перед ним, потом сомкнулся снова, но теперь все смотрели на меня. На мои короткие, нелепые волосы. На тупость и шок в моих глазах.
Первой пришла в себя Вита. Она с рыданием бросилась ко мне, обхватив за плечи.
- Сиана.. Сиан, прости.. я.. - она всхлипывала, трясясь.
Но я ее не слышала. Я смотрела на косу на полу. На свои руки. Внутри была пустота, такая огромная и холодная, что казалось, она поглотит весь мир. Не было даже слез. Только эта пустота и леденящее, четкое осознание: что-то закончилось. Навсегда. Игра в игнорирование, в мелкие пакости, в словесные перепалки. Это была война. И только что мне объявили, что я на ней - не человек, а территория, которую можно оккупировать, пометить и унизить.
Я отстранила Виту, не глядя на нее, и, шатаясь, пошла к выходу. Все просто молча расступались, провожая меня взглядами - кто с испугом, кто с брезгливым любопытством, кто с плохо скрываемым удовольствием.
Я вышла из шатра. Ночной воздух ударил по оголенной шее, и я вздрогнула. Дотронулась снова. Коротко..
Я медленно пошла по дорожке, прочь от озера, от смеха, от света. Рука все так же тянулась к затылку, нащупывая несуществующие длинные пряди.
Внутри пульсировал один-единственный вопрос: за что?
***
Утро началось с ужасной головной боли.
Не помню, как добралась до дома и как легла спать. Воспоминания ужасного вечера накатили разом. Дрожащей рукой я потянулась к волосам, прикоснулась и горько заплакала, больше не в силах сдерживать эмоции. Я так любила свои волосы.. действительно гордилась ими. Ненавижу этого ублюдка.
Я должна что-то сделать. Нельзя оставлять это просто так. Но что?
Пойти в полицию и написать заявление? Это ведь причинение физического вреда.
А что дальше? Его родители наверняка уладят это в два счета. Город у нас маленький. Мне не к кому обращаться за защитой.
Может, теперь они все от меня отстанут..
Господи, что я скажу бабушке.. ей нельзя нервничать.
При мысли о том, что бабуля увидит это уродство на моей голове, слезы вновь хлынули из глаз, и я обреченно упала на подушку, рыдая с новой силой.
Лишь спустя два часа смогла успокоиться и привести себя в порядок.
Решила пойти к парикмахеру перед больницей.
Внутри салона пахло краской для волос и пылью. Мастер, немолодая женщина с усталыми глазами, взглянула на мою голову, и в ее взгляде не было ни удивления, ни расспросов - лишь профессиональная оценка ущерба.
- Подравнять и придать форму? - спросила она просто.
- Да, - кивнула я, глотая ком в горле. - Чтобы.. чтобы выглядело аккуратно.
- Сделаем каре. Это оптимально при такой.. исходной длине.
Я молча села в кресло.
Она работала быстро, без лишних слов. Слышны были лишь щелчки ножниц. Я не смотрела в зеркало, пока она не произнесла: «Готово».
Передо мной была незнакомая девушка. Длинная челка-шторка почти скрывала глаза, а волосы слегка ассиметричным срезом лежали чуть ниже подбородка, аккуратно обрамляя лицо. Это было стильно. Это было красиво.. наверно. И это было чудовищным напоминанием, что под этой безупречной линией скрывается насилие. Воздух по-прежнему холодил шею.
- Спасибо, - прошептала я, глядя на свое новое отражение с каким-то оцепенением.
- Держись, милая, - неожиданно мягко сказала мастер, принимая деньги. - Волосы отрастут. А эта стрижка тебя очень красит, честное слово.
Ее слова должны были согреть, но они лишь подчеркивали, насколько огромной была потеря. Красота, рожденная из уродства.
В больничном коридоре пахло.. тоской. Я не прятала голову и ловила на себе взгляды. Новый образ притягивал внимание.