Какой толк в истинной силе, если не с кем её разделить? Зачем уметь любить, если дарить любовь некому? Даже Богиням нужен кто-то. Кто-то, с кем можно делиться светом.
Она создала Его.
Великая Богиня и её Бог-муж. Он стал любимым, частью Силы, частью Изначального и тем, кто помог зародить Начало. Мир хотел родиться, и Миру нужны были Мать и Отец.
Мать-Земля и Отец-Небо; Изначальное Древо и Первый Зверь; Слепящий Светлый День и Чарующая Заботливая Ночь.
И первый, любимый, самый желанный ребёнок стал проклятием, обузой и горем для Богов. Боги создали Мир, но долго ли дитя остаётся младенцем?
Мир пожелал вырасти и забыть их. Ушли боги; ушло знание; ушло единение. Остались лишь ведьмы – отголосок, тусклый всполох памяти о любви Священного Союза. И Равноденствие – плод их любви, последний дар, попытка спасти тех, кто спасаться не желал, снова и снова появлялись на свет, обречённые повторить судьбу тех, кто был Первым: любить; дарить; надеяться. Но снова и снова терять. Веру; друзей; друг друга.
Две половинки разделённого целого, два кусочка, стремящихся собраться воедино и притянуть за собой разрывающийся в ненависти мир, раз за разом в разных телах, в разных странах и временах, в разных судьбах. Сумеют ли хоть раз обрести счастье для счастья созданные? Никто не знает, никому не дано. Лишь одно держит их, заставляет рождаться снова и снова, каждый раз начиная путь сначала – надежда. Та самая крохотная Искра, тот отблеск Изначальной Силы, погасить который не может ничто.
Свет лился отовсюду, казалось, пробивался из-под стоп, обнимал, гладил по спинам, будто подталкивая нас друг к другу, заставляя вжаться, слиться, срастись в чувстве, для которого создавались.
– Мы действительно родились здесь?
Я несмело, боком, подошла к тому самому дереву, осторожно, чтобы не отломить, раскрыла створки кокона.
Белен стал рядом и куда менее трепетно, с нажимом провёл пальцем по тонкому подсохшему шву в глубине колыбельки, в точности повторяющему форму шрама, что я носила всю жизнь. Мужчина провёл второй ладонью по моей спине, отмечая старую рану, что ознаменовала начало жизни и её же конец.
Я сжалась, пытаясь избежать пугающей ласки, но не ушла, не отстранилась.
– У тебя такой же, – произнесла вслух то, что и так оба понимали. Лишь бы не молчать. Лишь бы не выть от горя и неясной потери.
– Кажется, история про нерадивую няньку – редкостное враньё, – усмехнулся он.
– Кажется, большая часть нашей жизни – враньё.
Хотелось не то забраться туда, откуда выгнала меня невидимая жестокая сила, не думать ни о чём, спрятаться от мира, оказавшегося слишком сложным, не то бежать как можно дальше, не верить, выбросить из головы и забыть как страшный сон всё, увиденное в этот день.
Его рука скользнула ниже, дыхание стало слишком близким, слишком тяжёлым.
– Это страшно, верно? – прошептал он мне на ухо. Я кивнула, так и не сумев произнести вслух ни звука, а он обхватил меня второй рукой и выдохнул прямо под кожу: – Но так заманчиво…
Горло перехватило, пальцы захолодели, а щёки обожгло жаром. Огонь и лёд сплелись в невозможном, нереальном танце, грозили уничтожить друг друга, без следа раствориться, исчезнуть, поддавшись страсти, которой нельзя было поддаваться, и которая стала самым правильным и желанным на свете. Если я поддамся, если позволю Силе решать, разве останусь собой? Мы просто сожжём, уничтожим друг друга, растворимся в чувстве, власть которого сильнее каждого из нас. Поддадимся – и навсегда потеряем имена, судьбы, самих себя. Останется лишь воля Великой Богини. Умрут Вирке и Белен. Такие разные, такие неправильные, но такие живые. Пока что.
Я заставила себя вырваться из сводящих с ума объятий.
– Белен, мы здесь не для этого. Ты дал слово.
Помрачнело. Туча накрыла небо или рассеялось наваждение, затмевающее разум?
Белен покорно отступил назад, стиснув зубы:
– Ты послана небом, чтобы изводить меня!
Иногда мне казалось, что это действительно так. Но сказать это, извиниться, хотя бы взглянуть ему в глаза я не успела.
– Ай! – я отдёрнула руку от дерева и уставилась на выступившую у запястья алую каплю. – Оно цапнуло меня!
Тени прошлого языками тумана выглядывали из-за молодой поросли, прятались в морщинах коры стариков-исполинов, скользили над землёй. Невесомые прозрачные нимфы укутывались в клочья ветра, склоняли головы, не поклоняясь, но торжественно приветствуя место, пронизанное Силой, вздымали руки к небу и тянули к земле, силясь соединить разделённое, собрать воедино разорванное, стать нитью, связующей Мать и Отца, Землю и Небо, Богиню и Бога. Силясь, объединяясь, делясь каждая всем, что дорого, сплетаясь в хороводе танца с сёстрами, возжигая факелы предрассветной надежды.