– Белен, чего ты? – озабоченно прикоснулась ко мне Бри.
– Ничего, – успел буркнуть я, перемахивая сразу через две косо составленные скамьи и расталкивая пьяные рожи.
Позади послышался довольный шепоток Ионы:
– Не лезь, милая. Не твоего ума дело, пусть сами разбираются!
Я меру осторожно отодвинул в сторону нерасторопных куриц, что так старательно пытались продать свою красоту постояльцам, и враз померкли перед, в отличие от них, не разукрашенной, относительно (на мой взгляд, всё-таки не очень) скромно одетой и даже не старающейся Вирке. После такого представления клиентов им не найти. А может, налюбовавшись на недоступную красотку, напротив, мужики повалят один за другим – только успевай складывать монеты в кошелёк. Замешкавшегося низкорослого толстяка я аккуратно приподнял за шкирку и усадил на стол возле недоеденного, да так и брошенного кем-то сыра; забытого мальчугана не старше пяти лет сунул в руки первой попавшейся бабе. Дальше пришлось работать локтями: распалённые, потные, вонючие тела неуклюже скакали вокруг моей женщины, и каждое норовило хоть бедром, хоть ладонью прикоснуться, задеть, хоть пару шагов сделать рядом.
– Куда прёшь?! – едва начавший бриться паренёк набычился, разворачиваясь к тому, кто невзначай толкнул его, заставив обернуть кувшин с весьма приличным пивом, но что-то во мне заставило его сдуться и ретироваться.
– Не мешай, малый! – добродушно посоветовал здоровенный детина с мозолистыми руками, не решающийся присоединиться к танцу, но на все лады, старательно попадая мимо музыки, прихлопывающий в ладоши. – Видишь, хорошо людям!
– Уйди с дороги, – предупредил я.
– Остынь! – в свою очередь улыбнулся щербатым ртом он.
Я ударил по колену. Не сильно, так, чтобы точно ничего не сломать землепашцу, но убедить не вмешиваться. Детина припал на одну ногу, мгновенно отпуская сжатое в лапище моё предплечье, но тут же развеселился: давно, видать, драться не приходилось. А так соскучился!
Не желая того, мы повторяли танец, застряв меж двумя столами, скакали – я повыше, он погромче – на клочке потемневших от времени и пролитых яств досках. Я привычно уворачивался от рук размером с медвежий капкан. Один удар – и до утра я бы точно не помешал никому. «Медведь» прихрамывал, косолапя, проворачивался, надеясь успеть за вертлявым, как заяц, соперником, а я, чувствуя себя рядом с деревенщиной тощим мальчишкой, вскочил на скамью, чтобы достать повыше, и вписал кулак в челюсть невовремя вставшего на моём пути мужика.
Хрустнуло. Судя по боли в пальцах, во мне, а не в челюсти соперника.
– Малый! Ну зачем же ты так?! Руку бо-о-о-ольно? – с искренней заботой поинтересовался он и добавил, сжимая ладонь и готовясь опустить её меж ушей надоедливого косого: – А сейчас ещё больнее будет!
Я метнулся в сторону, попутно вознеся мольбу Богине, и та, видимо, позабавившись нашей потасовкой, вняла: вой «медведя» позади возвестил, что удар пришёлся по чему-то незапланированному. Я выпрямился, готовый снова уворачиваться, и опасливо оглянулся: детина старательно дул на занозу в мизинце и с трудом сдерживал крупные горячие слёзы. Я сорвал чистое полотенце с пояса протанцевавшей мимо служанки, макнул концом в забытое кем-то вино и швырнул страдальцу:
– На, приложи.
Детина обиженно отвернулся, но рану протёр и принялся внимательно рассматривать на свет. А я, наконец, пробился к ускользающей и норовящей скрыться в веренице танцоров сестре.
– Вирке, прекращай дурить!
– Тебе что-то не нравится? – крутанулась она, высокомерно мазнув мне по лицу кончиками волос и тут же переметнувшись к ожидающему своей очереди партнёру.
– Не нравится! Ты ведёшь себя как… как… как не должна! – прошипел я, с силой разворачивая её к себе.
– Танцую, только и всего! Ты ведь не захотел пойти со мной. Так тут желающих достаточно, если что, – попыталась вновь отвернуться она.
– Пошли к столу, – велел я.
– И не подумаю!
– Вирке!
– Белен?
– Ты сводишь меня с ума!
– И в этом мне нет равных! – она игриво поклонилась и стукнула каблучками. И я принял игру: вытянулся и стукнул пятками в ответ.
Страсть и ненависть сплелись в безумной пляске, воюя взглядами, выбивая всю дурь из рассохшегося пола. Она то манила, то отталкивала, то глядела искоса, словно подзывая, предлагая нарушить правила, забыть о глупых традициях устаревшего танца и прикоснуться, сжать талию ладонями, то нападала, отгоняя стуком каблучков, запрещая приближаться слишком близко.
Удар! Удар! Удар! Это обиженная женщина хлещет по щекам или возбуждённое сердце отбивает ритм?