— Отлично, Тиночка… Отнеси, голубка, папе стакан… Да смотри, не пролей на блюдечко. Папа эго не любит…
Тиночка осторожно взяла блюдечко и, поставив стакан на стол, поцеловала отца и проговорила:
— Здравствуй, папа! Мы с тобой не видались сегодня.
— Да, Тина, не видались. Ты ведь сегодня не обедала дома…
— Не обедала! — слегка вызывающим тоном ответила Тина.
— А мама беспокоилась… Ты бы предупредила.
— Я раз навсегда просила маму не беспокоиться. Ты, надеюсь, не беспокоился? — не без иронической нотки в своем низком, красивом голосе спросила Тина.
— Не беспокоился. Ты не маленькая. А позволительно отцу спросить, где ты пропадала? — полушутя спросил Николай Иванович.
Верхняя губа Тины капризно вытянулась и глаза сверкнули, когда она ответила:
— Тебя это интересует? У своих знакомых была!..
— Определенно! — произнес отец и усмехнулся.
— Но разве будет определеннее, если я скажу, что была у Ивановых? Или ты всегда определенно говоришь нам, где бываешь?
Козельский несколько сконфуженно отвел глаза и отхлебнул чая.
Тина захотела было идти, но отец раздраженно спросил:
— А твои декаденты сегодня придут?
— Придут… А разве они мешают тебе?
— Не мешают, если не декламируют глупостей.
— Ты ничего не понимаешь в поэзии и потому сердишься…
— Да… Всякой галиматьи я не понимаю.
— А я не считаю галиматьей то, что они пишут, и понимаю… Не беспокойся, они тебе не помешают. Я уведу их в свою комнату… Мы там будем читать…
— Но, Тина…
— И больше они не придут! — не слушая отца, взволнованно проговорила Тина и вышла из комнаты.
«Экая дерзкая девчонка!» — подумал в раздражении отец и понял, что он бессилен перед ней.
Понял и, еще более раздражаясь, мысленно произнес:
«Замуж ей надо… А то дофлиртуется до скандала!»
В двенадцатом часу гости были в сборе.
Не было только Инны и баритона Нэрпи.
Хозяин, игравший в кабинете в винт, в числе партнеров которого был и Никодимцев, очень скромный и даже застенчивый господин лет около сорока, с некрасивым, умным и энергичным лицом, уже несколько раз справлялся: не приехала ли дочь. Он знал, что она обладает способностью очаровывать мужчин, и почему-то хотел, чтобы Никодимцев с ней познакомился.
Цветник дам и девиц в красивых туалетах наполнял большую гостиную. Было жарко. Пахло духами. Юная пианистка только что кончила играть, и несчастные молодые люди, занимавшие дам, снова должны были придумывать более или менее подходящие темы «журфиксных» разговоров. Опера, приезжий итальянский трагик, недавнее самоубийство из-за несчастной любви уже были исчерпаны, а до ужина еще далеко.
Хотя госпожа Ордынцева и уверяла мужа, что они живут как нищие, но здесь далеко не казалась нищей. Напротив! Она была очень красива и эффектна в черном бархатном платье, с брильянтами в ушах и с сверкающими кольцами на крупных белых руках. Она глядела очень моложавой и чувствовала, что нравится мужчинам. От нее почти не отходили два господина: старенький адмирал и совсем юный инженер. И оба говорили ей любезности, и оба таяли.
А Ольга в платье «creme» кокетничала с господином Гобзиным, которого ей представили. Молодая хорошенькая девушка, видимо, понравилась сыну миллионера.
Тина в своей хорошенькой комнате слушала стихи, которые декламировал ей высокий худощавый господин развинченного вида с рыженькой бородкой и маленькими кроличьими глазками. Читал он как-то таинственно-тихо и плавно, и стих был звучный и местами красивый, но добраться до смысла в этих стихах было невозможно. Однако два студента слушали поэта с благоговением. Зато молодой пригожий артиллерист саркастически улыбался, не спуская влюбленных глаз с Тины.
И, когда поэт кончил и Тину позвали петь, артиллерист подошел к ней и шепнул:
— Татьяна Николаевна! Неужели вам и стихи и он нравятся?
— А вам какое дело?
— Мне? Татьяна Николаевна…
— Не приставайте… Надоели!.. Вот возьму да и выйду замуж за этого боровка!.. — указала она на Гобзина.
— Потому что миллионер?
— Именно…
Артиллерист отошел грустный. А он надеялся и, казалось ему, имел право надеяться на иное отношение.
И он хотел было уйти и никогда больше не являться к Тине. Уж он был в прихожей, но вдруг вернулся в гостиную, сел в уголке и притих, словно обиженный ребенок.
Исполняя обязанности хозяйки дома, Антонина Сергеевна присаживалась то к одной, то к другой гостье, и, если она была недурна, в ней шевелилось ревнивое чувство: «Не она ли?»