И с удовлетворенным чувством порядочного человека, сознающего, что помешал дурному делу, Никодимцев подписал свою фамилию, положил записку в портфель и принялся за другие бумаги.
Старый слуга Егор Иванович, живший со своей женой, кухаркой, у Никодимцева десять лет, поставил на стол уж четвертый стакан чая и спросил:
— Будете еще пить, Григорий Александрович?
— Не буду, Егор Иваныч.
— Так я спать пошел.
— Идите.
— А вы не очень-то занимайтесь. Нездорово! — по, обыкновению, сказал Егор Иванович. — Дел-то всех не переделаешь! — прибавил он и остановился у дверей.
— Я лягу сегодня пораньше.
— Вы только обещаете, а смотришь, до утра сидите, а в десять часов уже на службу. Так и не досыпаете, Это какая же жизнь?
— Жизнь невеселая, Егор Иваныч.
— Сами такую себе устроили. И все одни да одни.
— Да… Один! — уныло протянул Никодимцев, и перед ним мелькнул образ Инны Николаевны.
— А вы бы женились. Вот и не одни были бы.
Никодимцев усмехнулся.
— Поздно, Егор Иваныч.
— И вовсе не поздно… Вы очень скромно о себе понимаете… Да за вас лучшая невеста пойдет. Слава богу, место какое… и генералы.
— Так, значит, не за меня, а за генерала пойдет…
— Вот вы всегда что-нибудь такое скажете подозрительное… Покойной ночи, Григорий Александрович!
— Покойной ночи.
— В котором завтра будить?
— В девять.
— Слушаю-с.
Слуга вышел, но тотчас вернулся.
— Виноват. Забыл карточки подать, что оставили сегодня гости! — сказал Егор Иванович. И, положив на стол несколько карточек, прибавил: — А граф Изнарский все дознавались, когда вас можно застать дома по делу.
Никодимцев не знал графа Изнарского и понял, что это был один из учредителей, подписавший только что рассмотренную записку.
— Что ж вы ему сказали? — спросил он.
— Обыкновенно, что. Генерал, мол, по делам дома у себя не принимает. Пожалуйте в департамент. Однако граф настаивали и десять рублей предлагали. Ну, я вежливо отклонил и сказал, что мы этим не занимаемся.
— А он?
— Завтра хотели приехать. Как прикажете?
— Конечно, не принимать!
Егор Иванович ушел.
Никодимцев просмотрел с десяток карточек, в числе которых была и карточка Козельского, и погрузился в бумаги.
На другой день, в час без четверти, Никодимцев обходил залы выставки, но на картины не смотрел, а искал среди посетителей Инну Николаевну. Он поднялся наверх — нет ее и там. Тогда Никодимцев спустился в первую залу и присел на скамейке около входных дверей, взглядывая на приходящих посетителей.
Он взглянул на часы. Было четверть второго, а Инна Николаевна не появлялась.
«Верно, не приедет!» — подумал он.
И при этой мысли сердце его сжалось тоской, и его оживленное ожиданием лицо омрачилось. И светлая зала показалась ему вдруг мрачною. И публика — тоскливою. И картины точно подернулись флером.
А он-то, дурак, спешил! Даже из департамента уехал в первом часу, не дослушав, к изумлению вице-директора, его доклада и поручив ему председательствовать за себя в одной из комиссий, заседание которой назначено в два часа. И, заметив почтительно-изумленный взгляд вице-директора, не без досады подумал:
«Изумляется… Точно я не могу уехать… Точно у меня не может быть своих дел! И как бы он ошалел, если б узнал, какие эго дела».
И, принимая серьезный вид, торопливо проговорил:
— Быть может, я попозже приеду… Тогда вы окончите доклад. Надеюсь, ничего экстренного?
— Ничего, ваше превосходительство.
— А если министр потребует меня — скажите, что в пять часов буду. И если спросит о записке, в которой хотят истребить казенный лес, — подайте ее министру. Там написано мое заключение… До свидания.
И директор департамента, словно школьник, вырвавшийся на свободу, торопливо вышел из своего внушительного кабинета, почти бегом спустился с лестницы, встретил такой же изумленный взгляд и в глазах швейцара и, выйдя на подъезд, кликнул извозчика и велел как можно скорее ехать домой. Там он тоже поразил Егора Ивановича и своим появлением, и приказом скорее подать черный сюртук, и торопливостью, с которой он одевался, и заботливостью, с которой он расчесывал свою черную бороду и приглаживал усы…
— Уж не предложенье ли делать собрались, Григорий Александрович? — заметил, улыбаясь, Егор Иванович.
Никодимцев весело рассмеялся, и, приказав подать шубу, почти бегом пустился с лестницы, и всю дорогу до выставки торопил извозчика, и по приезде дал ему целый рубль.