Наступило молчание. «Как вяло я об этом сказал, — подумал Микеле, рассердившись, что весь эффект от его слов пропал. — Да, но разве о желании убить кого-то говорят по-особенному?» Занавес упал, комедия провалилась. Ему оставалось лишь гордо удалиться.
— Так ты не веришь, что я способен убить Лео? — настойчиво повторил он.
В ответ Лиза засмеялась хотя и не очень уверенно, но без тени страха за него, Микеле.
— Нет, не верю, бедный мой Микеле. Многие говорят и грозятся… Но между словом и делом… И потом, я тебе уже сказала, — достаточно посмотреть на твое лицо, чтобы понять: всерьез ты об этом даже не помышляешь. — И, словно желая отогнать последние сомнения, добавила, улыбаясь со снисходительной жалостью: — Впрочем, если б ты в самом деле решился на такой отчаянный поступок, я бы никогда тебя не отпустила.
Она открыла дверь и протянула ему руку.
— Поторопись, — сказала она. — Иначе ты его даже и не увидишь, нашего Лео.
Микеле мрачно осклабился.
— Ну, а если я его все-таки убью? — точно заклинание, повторил он, выходя на лестничную площадку.
— Тогда… тогда я тебе поверю, — ответила она с недоверчивой улыбкой. И закрыла за ним дверь.
XV
Через стеклянный купол на лестницу падал белый свет. Дверь за Микеле тихонько закрылась. На лестничной площадке было тихо. «Никто мне не верит, — подумал он. — И никогда не поверит». Медленно спустился на несколько ступенек. Он испытывал тягостное чувство и, как ни старался, не мог отогнать печальных, отрывочных воспоминаний,
Один за другим перед глазами проплывали персонажи и события его жалкой жизни: совращение Карлы, встреча с Лизой, так и не поверившей ему, Мариаграция, Лео. Все они, точно выхваченные вдруг из ночной тьмы вспышками молний, представали яркими мгновенными видениями и сценками на фоне унылого пейзажа. «Никто мне не верит», — грустно повторил он про себя. И сразу же мелькнула мысль: «Карла отдалась Лео». Он вновь и вновь видел перед собой насмешливое лицо Лизы в дверном проеме и испытывал чувство унижения, а потом мрачно представлял себе растрепанную, полуголую Карлу в объятиях Лео… Но едва он попытался воссоздать цельную картину, связать воедино все факты, сжать их в кулак, как кукольник сжимает нити кукол-марионеток, хладнокровно, бесстрастно обдумать всю сложность своего положения, как сразу же запутался, к горлу подступило удушье.
Его мысли и желания были слишком вялыми, слабыми, чтобы противостоять жестокой действительности, ему недоставало мудрости, чтобы охватить взглядом всю панораму своей жизни, постичь глубинный смысл событий.
Он пытался выстроить свои рассуждения в стройный ряд. «У моей истории, как у медали, две стороны: лицевая и оборотная, — подумал он. — Оборотная — мое равнодушие, отсутствие веры и искренности, лицевая — все события, на которые я не способен отвечать как должно. Но, увы, обе стороны — одинаково неприглядны».
Он поднял глаза, точно желая разглядеть обе стороны проблемы. «Нет, — мрачно подумал он. — Я сам виноват… Не умею радоваться жизни». Он снова стал спускаться по лестнице. «Карла тоже виновата». Ему хотелось в упор спросить у нее: «Зачем ты это сделала, Карла?» Но и мама виновата, все они виноваты. И выяснить, с чего началось, понять первопричину — невозможно.
Все виноваты… Ему казалось, что он видит их на лестничной площадке, — вот они стоят, прислонившись к стене. «Вы ничтожные людишки, — думал он. — Мне вас жаль… всех… И тебя, мама, с твоей дурацкой ревностью, и тебя, Лео, с твоим победоносным взглядом…» Он точно увидел перед собой Лео, живо представил себе, как цепко хватает его за руку. «Но больше всех мне жаль тебя, Лео!.. Да, да, тебя… Ты уверен, что всемогущ. О, мой бедный Лео!..» Ему хотелось бросить эти слова в лицо своему врагу невозмутимо, вот так… Он опьянел от собственных мыслей, гордо вскинул голову. «Мелкие людишки… жалкие существа. Ничего, скоро увидите, что с вами будет!» Вдруг у самых дверей парадного он обнаружил, что по-прежнему держит шляпу в руках. Собственная рассеянность и никчемность его обескуражили.
Он изнемогал от отчаяния, от бессильной злобы к самому себе.
«Это я ничтожный человечишка. И нечего придумывать героические истории». Он снова почувствовал себя низвергнутым с воображаемых высот, пригнутым к земле. Надел шляпу и вышел.
Дома словно помертвели, платаны замерли, воздух застыл в неподвижности. Свинцовое небо нависло над покатыми крышами. И хотя улица была длинной, на пути — ни тени, ни огонька, а лишь напряженное ожидание бури.