– И это правильно, продолжай, пожалуйста, если найдешь в себе силы, конечно.
– Найти бы теперь в себе силы молчать… В общем, она была кем-то вроде моей наперсницы, не самая важная фигура при дворе. И я знаю, что у нее были планы, надежды, мечты, но что-то их размазало, а я никогда не узнаю, что. И оказалось, что всем все равно. Ее как-то тайно похоронили, меня не пустили туда, даже не показали ее могилу, каким-то образом ее имя исчезло из всех разговоров, будто и не было никогда, а раньше она со всеми хорошо общалась, человек просто исчез. Никто не расследовал ее гибель, а при моих попытках хотя бы выяснить, с кем она говорила в последний раз, меня молча осудили, и я…испугалась. Тогда я и поняла, что не решусь пойти против традиций, и отчаялась. Возненавидела себя. И отказывая им, я отказывала себе в праве выбирать что-то кроме отрицания. Вот, доотрицалась. Но мне действительно было больно, особенно больно, что человека можно так и забыть, значит, и меня можно, и тогда показалось, что быть правильной бесполезно. Все равно я не могу контролировать свою жизнь. И мысленно умирая каждый день, я выплескивала боль в дерзких словах полузнакомым людям.
Рен немного помолчал. Сел на диван, снова встал, и наконец сказал:
– Сожалею, что тебе приходится переживать подобное. Мне надо подумать. Как звали твою подругу?
– Амелия.
– Спасибо. И для справки: про традиции моего рода я придумал с начала и до конца. – на этом Рен ушел.
А Лиз осталась раздумывать, было ли это приглашением. Надо сказать, что от проверки ее остановил лишь тот факт, что за все время беседы супруг ни разу к ней не прикоснулся. Весьма разочаровывающий факт, как она внезапно обнаружила в глубинах своей души. Но когда в расстроенных чувствах пошла читать все тот же справочник, слуга принес корзинку из города с пирожными и запиской «я постараюсь не забыть», что существенно скрасило общее впечатление от ситуации. Нелепое существо человек – как-то в ее голове совмещались и стыд по поводу прошлой ночи, и скорбь, и сладостное предвкушение чего-то нового. А, может, это не люди таковы, а лишь она? Такой вот сломанный человек, за год в «келье» сошедший с ума. И тут ко всем этим мыслям пришла еще одна, свежая, как воздух после дождя: ей теперь можно в сад! Можно гулять, ходить босиком по листьям, купаться в пруду, читать под деревом, ловить бабочек в конце-то концов! Туда она и побежала, ненадолго позабыв про все остальное.
Птицы в клетке.
А вечером…вечером был очередной праздничный бал. Тоже что-то новое и не приевшееся еще в этом году, но Лиз была из тех девушек, что предпочитают шумным сборищам прогулку с книгой. Но надо признать – это было красиво: летящие юбки, оркестр с, кажется, всеми известными видами музыкальных инструментов, сияющая роскошью зала и прочие атрибуты аристократической жизни. И в этом прекрасном болоте Элизабет умирала от скуки и боли в пояснице, стараясь как можно незаметнее прижиматься к стене, мечтая и вовсе лечь на прекрасный ровный пол и рассматривать, как на потолке отражаются свечи, блестящие элементы на платьях и особенно хорошо начищенные блюда с графинами, думая, что сорокой она бы сейчас была счастлива.
Самое неприятное – что она пришла сюда одна, супруг не явился. Наверное, он просто задержался по своим делам, но было как-то даже обидно, что все танцуют и смеются, а она стоит тут у стенки и в планах разве что чуть позже прилечь, воспользовавшись тем, что за колонной ее матушка сразу не увидит.
Здесь, в толпе раскрашенных лиц, она ощущала особенное одиночество – не было никого, кто бы обратил на нее внимание из тех, чьего внимания она бы хотела – и, зная, что ей по силам вынести и общественное осуждение, и общее же равнодушие, она привычно приготовилась ждать окончания бала. А потом ее плеча кто-то коснулся (кажется, это становилось традицией). Она обернулась – Рен стоял с совершенно не виноватым видом, в совсем не праздничном наряде, в какой-то даже пыли и черт знает чем еще, руки в боки, брови сведены на переносице. И этот неподобающий персонаж еще и спросил:
– Почему ты прохлаждаешься тут? Я же оставил записку!
– Какую записку? Я ничего не получала...– изумленно ответила Лиз.
– Обычную записку, я там попросил тебя подождать меня у себя в спальне и одеться в что-нибудь попроще. – мужчина посерьезнел. – Замечательно, кому-то есть дело до того, что пишет влюбленный супруг молодой жене, никакой похабщины больше... Что же, пойдем другим путём.
С этими словами он стремительно поцеловал ее, горячее, чем на их свадьбе, где он чинно соприкоснулся с ней губами, закружил в танце, двигаясь под музыку лишь частично, потому что танца в таком темпе Лиз не знала, обнимая за талию, касаясь всего, до чего только мог дотянуться, и, каким-то образом умудряясь в столпотворении задавать вектор их движению, вытанцевал их парой до самого выхода, завернул в какую-то комнатушку для прислуги и крепко закрыл дверь, издавая и вовсе неприличные звуки и междометия. В комнатушке Рен резко успокоился, чуть приобнял девушку, позволяя ей спрятать свое раскрасневшееся от стыда лицо, и неторопливо начал объяснять: