– Нам необходимо пробраться в кабинет вашего всеобщего духовника и покопаться в его бумагах. Опережая твое негодование – один я не справлюсь, нужно, чтобы кто-то стоял на стрёме, а других знакомых, которым я бы мог доверять, у меня в замке нет. Что мы можем там найти – скорее всего ничего, однако я тут выяснил, что исторически только у вашего рода есть такой человек при дворе с расплывчатыми полномочиями и безграничными возможностями.
– Да как ты можешь? – воскликнула Элизабет, отстраняясь и краснея уже от злости. – Да господин Эйдан лечит всю нашу семью, заботился обо мне, когда у меня была лихорадка, дарит мне шоколадки при каждой встрече и никогда бы никому не причинил зла! Он...да он жизнью рисковал, оттащив меня от края бездны, когда я после смерти Амелии на эмоциях решила прыгнуть с той же башни, не подумав еще, что ее могли убить, а не она меня так жестоко покинула!
Рен почему-то не впечатлился, а наоборот прицепился к несущественному:
– Замечательно, в той истории он тоже мимо пробегал? Ты не задумывалась, что сей почтенный муж делал в такое время настолько рядом с местом происшествия? И вообще вокруг него слишком много непонятно зачем раздутого благоговения. Шоколадки дарил, подумаешь, маньяки тоже дарят.
– Дело не в шоколадках! И кто такие маньяки?
– Маленькая ты еще, чтобы это знать. - отшутился он.
– Ага, а по кабинетам лазить, значит, не маленькая? И вообще: разве это не подозрительно? Мы сидим тут, разговариваем, когда должны заниматься… по мнению общества, конечно, совершенно другими вещами!
– Эти комнаты звуконепроницаемы, я проверял.
– Как, хотела бы я знать!
– Не хочешь, дорогая. - непреклонно ответил муж, отходя к окну. – В общем, либо ты со мной, либо я пойду один и умру там несломленным и непокорным. Хочешь быть вдовой в девятнадцать лет?
– Не хочу. – зло ответила девушка. – Меня тогда в монастырь отправят. Только... как мы отсюда выберемся?
– Через окно.
– В этом платье?
– Сама виновата, нечего было записку упускать. Ну, пошли?
– Погоди! – вспомнила вдруг Элизабет, что ее смущало всё это время...– Почему мама говорила про дровосеков, а руки у тебя такие же гладкие, как и у меня? Это же странно, дети из таких семей сызмальства таскают всякие щепки и прочие занозистые штуки, у них грубая кожа и все такое. Это такая издевка и отсылка на что-то, чего я не знаю, или что?
– Отсылка, но она тоже не знает, на что. – "успокоил" ее муж и вышел.
Ну и что с ним таким делать? Пока что оставалось только стараться не порвать юбку, переваливаясь через подоконник, как тюк с сеном, благо внизу ее поймали. Операция "кабинет" началась.
Расследование.
Платье все-таки порвалось. Весьма неожиданно оказалось, что навык не пачкать кружева пирожными не очень помогает ни при протискивании через кусты шиповника («Так безопаснее!» — оправдался Рен в ответ на ее неодобрительное пыхтение), ни при попытке влезть на второй этаже по водопроводному стоку. В какой-то момент верно служившая на многих балах ткань виновато затрещала, и через мгновение благопристойная юбка до лодыжек превратилась в залихватски-неприличную мини-юбку морской пиратки, как охарактеризовал ее все тот же Рен, ибо сама Лиз в определениях всего происходящего откровенно терялась. Времени оплакать свою невинность не было – сначала все силы уходили на то, чтобы не отстать и не сорваться, потом избыток оных был потрачен на то, чтобы ужас от осознания, что они действительно влезли в святая святых, был тихим и не призвал стражу или призраков мирно почивших в своем рабочем кабинете предшественников духовника Эйдана.
В кабинете было чисто и строго: большой письменный стол с рядами бумаг на нем, на которые супруг не обратил ни малейшего внимания, стулья для святого отца и его посетителей, сосуд с водой на отдельном табурете и книжный шкаф, бросающийся в глаза яркими названиями корешков книг. «Добродетель», «Покаяние», особенно напугавшие Лиз «Смертные грехи», ибо взлом с проникновением явно к ним относился, книги, которые Рен обозвал «Грехи поменьше» и «Совсем маленькие грехи жесть», а также разноцветные всевозможные «Жизнеописания». До последних дражайший супруг и докопался, внимательно рассматривая каждую книжицу, будто ища некую закономерность. Внезапно он просиял: