– Я торгуюсь. Оттягивая время.
– Для чего?
– Есть шанс выяснить, где он. Адам не дурак. Его было не так просто заманить в ловушку. Значит, это сделал кто-то из тех, кому мы доверяли.
– Но если так… У него нет шансов, – осознала я, теряя голос от ужаса.
– Поэтому я и тяну резину.
– Аллах…
Я обхватила колени ладонями, уткнувшись в них лбом, чтобы сохранить остатки тепла. Меня трясло как осиновый лист на промозглом ноябрьском ветру. Зуб на зуб не попадал, меня колотило. Я поскуливала, затыкая рот ходящей ходуном рукой, а слезы лились из глаз, обжигая заиндевевшие щеки.
– С-скажи, что Адиль с Алишером в безопасности, – взмолилась я.
– В абсолютной.
– Просто не верю, что когда происходил весь этот кошмар, ты устраивал личную жизнь. Ладно я… Но о детях… у тебя не болело сердце?
– Ты не понимаешь, о чем говоришь.
– Так, может, дело в том, что ты никогда и ничего не объясняешь?
– А ты спрашивала?!
– О чем?! Почему ты таскаешься, как последний кобель?!
– Это дело прошлое!
– Ты прав. Сейчас уже что? Имеем то, что имеем.
– Я хотел вывести тебя из-под удара.
Я оторвалась от колен. Бросила на Байсарова полный смятения взгляд:
– У тебя не вышло.
– Ты жива. И ты здесь.
– А лучше бы оказалась на месте Адама.
Глава 12
– Не говори ерунды! Ты женщина. А он здоровый мужик.
– Ему восемнадцать!
– В данном случае это ничего не меняет.
Тут я с Вахидом была категорически не согласна. И даже то, что он, наконец, обозначил мою для него ценность, ничуть не радовало. Я была такой дурой, когда беспокоилась и растрачивала себя на мелочи вроде этой. Беда – это то, что случилось со мной сейчас. А все, что было до – такая ерунда, господи. Почему мне казалось иначе?! Да потому что мне не с чем было сравнить!
Разбавляя интимный полумрак спальни, я щелкнула выключателем. Байсаров поморщился. Расстегнул еще одну пуговичку на рубашке. И я, наконец, заметила то, что в полутьме от меня ускользало.
– Где ты был? – спросила, ощупывая ничего не понимающим взглядом расфуфыренного Вахида.
– На одном мероприятии, которое не мог пропустить.
Байсаров смотрел на меня в упор, удерживая мой взгляд своим, и, видно, от него не укрылось, что я на этот счет думаю, потому как он даже снизошел до объяснений:
– Ключевое здесь – не мог пропустить.
– Ясно.
Я выбралась из кровати Адама, не в силах дышать с его отцом одним воздухом. Меня качало – от равнодушия на фоне переживаний о сыне до необъяснимой и в то же время настолько знакомой боли! Нет, это даже смешно – что он настолько неисправим. Спросите, что я в нем ненавижу особенно? Это!
– Ничего тебе не ясно, Амина.
– Да! – я резко обернулась. – Пожалуй, ты прав. Мне действительно не ясно, как можно где-то шляться, когда твой сын…
– Ты повторяешься! Надоело! Все, что я делаю, я делаю для его скорейшего освобождения.
– Ах, значит, для этого ты выгуливаешь свою шлюху?! – выпалила я в каком-то бессилии, признавая правоту Байсарова. Мы действительно ходим по кругу. И все, о чем мы говорим, в конечном счете сводится к одному – разборкам. Почему так? Почему-у-у?! Если все давно уже в прошлом! Если сейчас важно лишь одно – наш сын.
– Хватит! Лейла – чистая хорошая девочка. И да, я к ней собираюсь посвататься, чтобы вытащить Адама! Ясно?! Ее отец…
– Мне плевать, кто он. Уйди, – прошептала я, забыв, что мы, в общем-то, находимся на нейтральной территории. А осознав это, тихо ушла сама.
И вот это был конец в самом деле. Все… Будущее перестало существовать.
Я улеглась в кровать, вжавшись носом в прихваченную с собой толстовку Адама, и больше не поднималась. Не знаю, сколько дней. Я потерялась. День сменял ночь. Солнце то ли садилось, то ли вставало, тени скользили по стене, которую я гипнотизировала взглядом пекущих от недосыпа глаз. Кто-то окликал меня. Что-то требовал. Я пыталась вникнуть… Иногда изо всех сил пыталась, но толка от этого не было. Я даже не вполне понимала, с кем говорю. Кто это? Наша помощница по дому? Вахид или… врач? Почему врач? Зачем врач? Кому?
– Адаму плохо?
– Плохо тебе! Вставай! Ну же… Тебе следует поесть.
– Не хочу.
– Тебе надо быть сильной, когда он вернется!
Кажется, это был все же Байсаров, потому что только он мог позволить говорить со мной так, что у меня и мысли не возникало ослушаться. Я послушно открывала рот, глотала что-то вязкое – будто бы кашу. Пила, когда он... Он! Подносил пиалу ко рту. И лишь когда меня стало натурально мутить от еды, отвернулась, возвращаясь в безопасность и блаженную тишину своего помутнения.