Подошёл сержант, ругается. На меня показывает, непорядок, дескать, "хуба" на позиции! Кто притащил? Убрать немедля! Ему объясняют, пальцем тычут. Я взял дело в свои руки, лапы то есть, подошёл к сержанту и встал покорно у его ног: вроде "не сердись, начальник, видишь, я по делу пришёл!" Тот увидел, потянулся, футляр отстегивает, сам приговаривает "хуба бути, хуба бути!" "Хорошая собачка", значит. А я по голосу слышу - боится. Вибрирует голос слегка. Такой огромный мужик и собак боится! Может, в детстве напугала или укусила какая?
Достал он документы, глянул в свете факела и что-то приказал. Вижу, верёвку несут. Ну не вешать же меня будут, думаю. Просто, чтобы не убежал. Кто знает, что у собаки на уме? Его же и накажут, если я смоюсь. Ну и дался, завязали за ошейник поводок, повели к начальству, а, точнее, к полковнику. Сержант и повёл. Я рядом с ним бегу, мне так и нужно.
К полковнику в бункер нас не пускал его адъютант. Военные поскандалили и орали так громко, что бугор сам проснулся, вышел не по форме, выслушал доклад сержанта и пригласил нас к себе. А потянувшегося за нами любопытного адъютанта отослал куда-то. На кухню, как потом выяснилось.
Да, неплохо лёрцы устроились! В общих казармах я, правда, не побывал, только мимо проходил, но и там тепло, солдаты до ветру в исподнем выбегают, не в шубняках, значит, натоплено нормально. А у полкана, и стены деревом обшиты и полы деревянные. Постель с чистым бельём, печка топится, адъютант старается!
Сели они с сержантом за стол, я у порога лёг, на коврике для ног, командир свечки зажёг, очки нацепил, читает. Пришёл адъютант принёс вина и пожрать. Им, а не мне. Разговаривают, на меня поглядывают. Полкан и говорит тихо по-имперски, с акцентом, правда:
- Собака, жрать хочешь?
Я отвечаю "ваф!" и киваю. Они рассмеялись, послали молодого за мясом. Полковник потыкал в письмо пальцем, что-то приказал сержанту, тот вскочил, руку на грудь, честь отдал, значит. И улетучился скорым шагом на батарею. А главняк принялся писать донесение и ещё бумагу. Минут через десять из пушек три раза - "бум, бум, бум!" Значит, поверил, сигнал вам подал. Вызвал адъютанта, приказывает тому, на меня показывает и на бумаги. Тот что-то стал невесел. Догадался я, что он его со мной отправляет куда-то. Заартачился молодой, "Я", дескать, "с вашей милостью лучше. Кто вам печку натопит, портянки постирает?" Полковник голос повысил, адъют и скис: с таким начальником не поспоришь!
Старшой все бумаги в пакет сгрёб, опечатал по углам и в середине, а командировку отдельно подаёт. Говорит, что-то: "Угур - Утаран", значится, в столицу поедем, к его величеству. Адъют и расцвёл: "лично в руки королю", это вам не кошка чихнула! Извини, Вася!"
"Да ладно тебе! Ты давай рассказывай, интересно же!"
"Во-во, каждому интересно порисоваться перед большим начальством, особенно, если ты как раз ни в чём не виноват, а напротив - бравый служака и только что с фронта.
Ага, так вот: ещё что-то сказал полковник, "хубу" помянул, и они на меня вдвоём уставились. Адъют улыбается недоверчиво и говорит по-имперски, и даже без акцента, видать в Империи жил или учился:
- Ну, что, поехали в столицу, собака?
Я в ответ, молча, беру в зубы конец верёвки и сую ему в руку. Забавно получилось, салага отпрянул и запнулся на ровном месте от неожиданности. А зрачки-то сделал, шире, чем у тебя, Вась, в темноте. Полкан заржал и говорит ему, что-то вроде: "не хуба, а То-лик!"
Ну, молодой быстро оклемался, даже потрепал меня за ухом, документы под мундир, и мы пошли. На конюшне нам запрягли лошадей в карету, адъют подсуетился, набрал в дорогу разного. На козлы сел солдатик. Всё, поехали.
В горах-то, какие пейзажи? Насмотрелся уже, аж тошнит, а вот в долинах, где скоро пошла дорога, несмотря на мою близорукость, кое-что увидел и унюхал. Трава по пояс, как говорится, суслики у норок сидят столбиками, овечки-коровки пасутся. И, главное, снова лето после этого горного колотун-бабая! А потом и поля пошли, что растёт, не знаю, городской я, но благолепие и пастораль.
Адъютант со мной всю дорогу разговаривал, о себе рассказывал, о войне, о невесте своей, дочери кожемяки, которую и любил и побаивался. Однажды она... Ладно, не стану про это, он же не думал, что я и говорить умею, вот и исповедовался.