— киты уплыли в другие края
— с пятнистыми берегами, чтобы можно было чесать спину. Набираю солёное море, не выдерживая плечами и грудью, сгорающими в кольцах бестолковых осад. Бродящие после полуночи воспоминания оставляют морщины гор и лесов вокруг глаз, вопреки подводным законам аэродинамики
— киты обрастают ракушками и домами. Царапины уходят, освобождая место новым
— расстояние кончиков косточек груши
— Прага? может, туда? нет моря, но улицы узки
— а Неаполь? но там страшные жулики на юге
— жуликов перепрыгнем. Тут тугой беспалостью спин и ключиц, вперед(и) дождем облепиховой тишиной
— апельсин стал немного синим — дело к апрелю. Крыши — конверты, а прожилки — истлевающих писем
— лучше присутствие твоего молчания, чем молчание твоего отсутствия. А ещё лучше удвоение молчания
— ух
— ты не только ухай, ты прилетай
— люди — искры, скрываются быстро
— в твой костер — каштаны и вербу
— сплю вокруг кулака собранной в напряжении гортанной лёгкости, ветер швырял её обжигающей по краям бесчувственной медузой по небу, шея-кузнечик — говорят, если держаться за воду, то выключать свет и прятаться в разрывах «иди сюда» сегодня — найти скоростное погружение и разболтать о нём — потерять укрытие от ветра и дождя — боюсь собрания вчерашней ночи скрипящим воздухом — с таким скоро пить вино из за(о)конного винограда
— спина раскапывать и звенеть, (вы)носить. Дождь на плечи волосами воды, вино будущей страны
— медленно о медленном Шамшаде Абдуллаеве в горячий сон из дождевого бега. Вернули хороший альбом по модерну, взятый одиннадцать лет назад — приходи смотреть
— сажая косточки в течение корабля. Как твоя лекция о Драгомощенко?
— почти не понимая почти не читавшим. Драгомощенко яркий — не предметами, у него все приглушено, пейзаж — падающие листья, осока, мусорные баки. Вспышками связей, выходящих из предметов
— Драгомощенко антиинициационный. Инициация — рассказ об устройстве мира, вписывание в ясную и прочную картину социального. У Драгомощенко — обнаружение текучести в прочном, и неустранимости этой текучести
— темнота пальмовых веток под подушкой шестипалой корой выше запаха подушки на удвоенный взгляд навстречу
— раскрытым до Гауди летом — чисткой зубов островами громоустойчивых бакланов всё в подошве левого мизинца — не спеша вереница с воздухом рукой в кармане венецианского двора — группой ветра
— тюльпаны обиделись и нагнетают тени. Земля в ногах. В весенних цветах тени больше. Они утренние-вечерние, и что-то от зимы ещё в них. Больше сумрака и синего. Оставляют свои сухие тени на плечах-ножницах — у тебя (ли) дождь неразложенным креслом к велосипедной пятке?
— внимательность у Казакова не отпускает, держится за свой объект — время, железо, волосы и губы, молчание, гости, зеркала и отражения — но почти не продвигается дальше. Даль почти не меняется. Железо метафорически, кажется, может заменить всё: небо — время суток — поцелуй
— почему железо? сверкающая жёсткость, наносящая рану? У Казакова много напряжения и боли, хотя чаще не названных прямо
— глаголы меняют объект и направляются теперь на подлежащее: «От хозяйки не ускользнуло». Дальше пропадает и глагол: «Они умолкли, — вернее, просто они»
— скорее не пропадание, а размывание во множество? Они — наличные и совершающие множество действий?
— почти нет телесности? Волосы, губы, локти — скорее часть пространства, а не человека
— при том, что у него развитая предметность. Может быть, человек продолжается в крышах и воздухе, это тоже его тело, причем более точное и подходящее. Волосы и губы одного порядка с этими новыми частями тела
— у Казакова много военных. Не видел ли он в войне романтику, как в карточной игре? У него вставки и с описанием виноделия. Вино — тоже часть романтического мира? Но эти вставки сухи, фактичны, некоторый контрапункт совершающей сложные скачки ассоциативности, опора для неё?
— некоторые исторические места обретают новый смысл: буркандья — не мёртвый поселок на Колыме, но новый тип мысли и прозы. И постоянные сомнения и сбои вокруг речи. «Это показалось словами, а было другим»
— хотелось конфетой поздравить с апрелем — но ворота закрыты
— ворота пустуют впустую. Можно и в апреле
— на закрытых воротах не виснет ни конфета, ни письмо — никакая буква. Апрель завтра
— кажется, что всегда только буду. Читаю инструкцию к глазным каплям — глаза устали, но не читать, а писать отчеты. Апрель совсем не, да