Не хватает места. Церкви втискиваются в кварталы. Каждый дом хочет быть крепостью — даже с зубцами на крыше. Людям тесно в них, и они стремятся на улицы, вынося с собой тесноту. Хаос вначале пугает. А потом становится понятно, что ему нет до тебя дела — разве что до твоего кошелька, но кошелек можно и поберечь. Мир вообще обычно нами не интересуется.
Львы у собора в гладкости сна. Микроцеркви на улицах — как вынесенные на улицу столики кафе. Множество кукол. Рождественские домики с компанией волхвов и волов, манекены в форме американских и немецких войск, сценки XVIII века в подвале, святые на перекрестках. Нарисованного мало, надо потрогать. Жестяные акробаты держат звёзды на ладони или пятке. Быковолки под кометами на улицах. Замок на цепочке влез внутрь фонаря. Внутри другого фонаря — лента-девушка, в третьем идущий странник, в четвёртом глаза. Стоящий на книгах состоит из книг. Змеи по углам многократно переплелись с собой, но спрятали головы в камень.
Торжественная растрёпанность. Повисшие углы лестничных переходов. Внутренний цвет города — серый. Покрашенный дымом известняк. Смерть — тоже слой. В музее скелет держит кувшины. На улице череп с костью на столбике. И философ на своей огромной вилле в Геркулануме ставил на стол фигурку скелета. Смерть глицинии на старых строительных лесах — достаточный повод, чтобы вывесить объявление, как о похоронах дорогого родственника. Где-то здесь умерла из-за Одиссея сирена Партенопа — она его любила? Или хотела съесть? Или и то, и другое — слои? Тут и площадь — скорее площадка, пьяцетта — божественной любви, растрёпанная, как всё остальное вокруг.
Город подъёма от моря? Возвращения к нему? Соседство на карте почти параллельных улиц обманчиво, между ними сто метров вверх — и подниматься негде. Человек растерянно смотрит на птиц — но все трое трещины и пробоины в металле. Белизна святых и ангельских крыльев над входами. Кирпичи повёрнуты ромбами от землетрясений. Дракончики или Пульчинелла спускаются на парашютах крыш на углы переулков. Море — зелёное у стен крепости, голубое вдали. Острова туманными предположениями.
Дела здесь откладывают — но так и откладывается новый слой. Пары маленьких белых колонн голубями устроились у крыши башни, не желая ничего поддерживать. Фронтоны барокко разорваны — середины нет. Расколотость мира? Прорыв за его пределы? Пустота в центре всего? Слой, которого нет — но который есть.
— успев посмотреть на реверберирующую Терезу (она близко к вокзалу)
— Италия волнуется и расставляет вечер, понимает, что со мной не справиться — кружится рядом и накрывает свободой голоса. Усталости совсем нет. Италия вспоминается тобой, Марсель — наполовину холм для праздника, первый день по пустому городу дождя, музей римских доков с чихающими от безделья якорями, монетами и гвоздями; средневековые башни порта, повёрнутые дома. Второй — море и скалы, город сверху и стелющиеся дубы
— наверное, твоя усталость догоняла тебя кусочками, а моя ждала и вся собралась потом. Лучше, потому что не мешала смотреть и ещё держать твою усталость, хуже, потому что много и без тебя всё-таки
— мозаики с кораблями и заморскими птицами, гроздья кораблей и самолётов — макеты, полнящие не занятое прежде пространство обращённого взгляда; корабельные тени танцуют в праздник крещения. В Старом порту остались, по преимуществу вечерние, кусочки средних веков: форты с пушками, в последний момент развёрнутыми в сторону города; морские больницы; жилой угол дома, оставленный при реставрации и развёрнутый на девяносто градусов. Около берега, растущие из одной трубы меланхолией снега в сумерках лёгкими и податливыми временной перспективе ребрами из другой
— форты хуже сопротивляются времени, чем дома — во многих городах на месте стен бульвары. Наверное, надо или стоять в стороне, или быть огромным, как Анжуец, чтобы уцелеть. И посмотреть бы тебе псковские стены, равные природному камню. Нехваткой в длину снега
— огибая волос водой, говорить с воздухом, он сворачивается в хвост скорости, бесприютностью ответа; гранатом лёгкости в ком усталости — головокружением работы
— я с несъедобным стиральным маслом и разбежавшимися пружинами
— горстью нечётных связей
— Киньяр: «Писать, найти слово — неожиданно извергнуть семя. Это сдерживание, напряжение, это внезапный прорыв»
— а вдруг потом это слово окажется неподходящим?